Побродив несколько дней по деревням и совсем уже отчаявшись добиться успеха, он вдруг, сам того не ожидая, напал, как ему показалось, на верный след. Зашел в первую попавшуюся хату, воды напиться, а если повезет, то и поесть. В хате возились на полу ребятишки, сразу притихшие при виде незнакомого человека. Старая женщина поднесла ему кружку воды. Слимак пил нехотя, наконец не вытерпел, спросил:
— Может, тетенька, вы мне дали бы чего-нибудь горячего? Очень устал я.
Женщина внимательно Посмотрела на него:
— Откуда вы идете? Вид у вас такой измученный. Смотрю и дивлюсь, человек весь почернел. Недаром, видно, это.
— И не говорите. Из города иду… В белый свет иду, от обиды спасения ищу. Видите, как расписали меня. Фашисты, мамаша, расписали, так изукрасили, что и родная жена не узнала бы..
И тут пригляделся к старухе и замолчал, а та в свою очередь насторожилась:
— Что-то лицо мне ваше, сдается, знакомо. Будто видела где.
Он глянул еще раз на нее, на маленьких. Те вначале забились за печку, но, видя, что незнакомец мирно разговаривает с бабулей, да еще есть просит, осмелели и уже стояли рядом с ним, заглядывая ему в глаза. И тут Слимак даже встрепенулся от радости, сразу облегчение почувствовал, будто сбросил тяжесть с плеч. «Нашел след, самый верный след. А я искал!» — мелькнула молнией мысль. И спросил:
— А вы так и не выехали? — спросил Слимак, с трудом скрывая радость.
— Как это не выехала? Я ведь живу здесь, как на свет народилась, с того времени и живу здесь… Куда мне ехать на старости лет?
— Это правильно говорите. Но я про деток спрашиваю. Их же вывозили, кажется, в эвакуацию?
Женщина смотрела на него, не понимая, куда и к чему клонит человек.
— Дети? Дети со мной живут. Где я, там и дети… Как же иначе?
— Конечно… Оно так и должно быть. Но не удивляйтесь, если я скажу, что.знаю вас. Вы мать Мирона Ивановича.
— Ну, мать… Откуда вы знаете меня?
— Да я как-то на заводе был по делам. Новые паспорта рабочим наша милиция выдавала, а вы в гости приезжали к сыну.
— Правильно говорите, была я, тогда, навещала сына. Теперь и я вас припоминаю,— сдается, в милиции служили?
— Ей-богу, угадали.
— Так садитесь. Заговорились вот, а вы голодный.
Старуха засуетилась возле печи. Ребятишки окружили Слимака, с любопытством разглядывали-его. Самый маленький, мальчик лет четырех, подошел совсем близко, похлопал Слимака ладошкой по колену и важно, посматривая на него синими глазами, спросил:
— А ты, дядя, боишься фашистов?
— Боюсь, сынок.
— А я нет…
— Почему ты не боишься их?
— А мой папка в Красной Армии. Он на войну пошел с фашистами биться. Он им даст…
Ставя тарелку на стол, старуха не то шутя, не то всерьез набросилась на малыша:
— Пошел, пошел, не мешай дяде есть! — И уже к Слимаку: — Беда с ним. Мелет часом несусветицу, не к месту. Тут полицаи этими днями были, рожь брали. Так он и у них про фашистов спрашивает и хвалится, что его отец в Красной Армии. А кто теперь не в Красной Армии? Еще хорошо, если у полицая разум есть, а другой может и озвереть.
Слимак слушал и ел. Все думал: то ли прикидывается старуха, говоря о Красной Армии, то ли действительно не знает, где ее сын Мирон.
— И давно вы видели его?
— Как пошел в армию, так и пропал. И хоть бы весточка какая была.
— Жалко, очень жалко. А я, признаться, слыхал, что Мирон Иванович в партизанах, даже вроде бы командует ими.
— Что вы, что вы! Не говорите хоть при детях так, они и в самом деле могут подумать, что отец их где-нибудь в лесу. Еще болтать будут, а если какое вредное ухо услышит, неприятностей от немцев не оберешься.
Слимак снова почувствовал себя неудачником. По всему видно, старуха действительно ничего не знает о сыне.
Распрощался он и пошел несолоно хлебавши. Все думал, гадал, как выбраться из беды.
Приход Константина Сергеевича Заслонова стал большим событием в депо. Об этом только и говорили рабочие. Недоумевали, как случилось, что такой человек пошел на службу к немцам. Гремел прежде на всю железную дорогу как один из лучших инженеров. Его депо ставили в пример всем.
Чмарутька, который не раз с гордостью говорил своему приятелю Савеличу: «Вот, братец, был начальник так начальник!» — теперь скреб виновато затылок, пускался в догадки:
— Продался, гад… Ты подумай только, с человеком жили, работали, от одного куска, можно сказать, кусали, а души его — да есть ли душа у таких гадов? — селезенки его так и не раскусили.
— Поживем — увидим,—неопределенно отвечал Савелич.— И тебе, Чмарутька, не советовал бы раньше времени молоть всякую чепуху. Мы с тобой ничего не знаем. А во-вторых, и мы с тобой, выходит, к фашистам перекинулись…
— Сравнил, можно сказать, гуся с лягушкой. Меня фашисты за шиворот сюда притащили. Они на меня винтовку наставляли, работай, говорят, а то пристрелим… Я им, однако, наработаю. А тут еще совсем молодой человек…
— А ты не кипятись!
— Да что ты меня учишь? Как на мой ум, такого человека при случае… за воротник да…
— Брось молоть, дурень, подслушает еще кто-нибудь. Но еще больше, чем рабочие, удивились появлению
