– Обо всех ее письмах. О тех, которые писали ей вы и которые она писала вам. Ваши она хранила в спальне в шкатулке из розового дерева, которая исчезла после смерти Элис. Я думала, ее взяли вы. Это не так, сэр?
– Нет, не так, – покачал головой Джонатан. – Я не брал. А ее письма ко мне я… уничтожил. – На миг его голос дрогнул. – Я их сжег. Все. Когда вернулся и подумал, что она… когда поверил тому, что мне о ней рассказали. Теперь я об этом жалею… Очень жалею.
– Но если ваших писем нет у вас, то к кому они попали? А то письмо, которое я у вас потихоньку взяла, чтобы прочесть? То, которое вы незадолго до смерти Элис прислали из Коруньи, перед тем как покинуть Испанию?
– Я не знаю, кто их взял. Наверное, дед. А то письмо из Коруньи… Я его не отправил. И она его никогда не видела. Оно лежало у меня в кармане во время всего моего пути в Брайтон, а затем, когда я получил письмо Элис, оно пропутешествовало вместе со мной до Батгемптона. У меня так и не появилось случая его отослать. Оно хранилось у меня всегда.
– Вот как… – пробормотала Пташка, чувствуя, как у нее исчезает последняя надежда. – Выходит, письмо, возвращенное вам, является последним напоминанием об Элис, последним доказательством того, что она когда-то жила, если не считать воспоминаний.
– Да. Им было мало ее уничтожить, – проговорил Джонатан, опустив глаза. Его брови сурово сдвинулись, тонкие губы изогнулись в горькой усмешке. – Позови ко мне мать. Немедленно.
Пташка послушно встала, не говоря ни слова. Она тихонько постучала в дверь спальни миссис Аллейн, и та сразу же велела войти. Ее немолодое лицо осунулось от переживаний, но глаза тотчас вспыхнули надеждой и счастьем, едва Пташка сообщила, что Джонатан просит ее прийти.
«Радуйтесь, мадам. Еще немного, и вам предстоит почувствовать всю тяжесть своей вины».
Пташка шла за ней следом до спальни Джонатана, у двери которой миссис Аллейн обернулась и бросила на девушку хмурый взгляд.
– Почему ты тащишься за мной по пятам, словно комнатная собачка? Ступай на кухню, принеси говяжьего бульона и чая. Да прихвати бренди, пожалуй.
– Нет, мадам. Я больше у вас не служу, – возразила Пташка, и эти слова заставили ее сердце затрепетать от страха и восторга. От волнения у нее пробежал по спине холодок.
«Наконец-то я вырвалась на свободу».
– Что? Как ты смеешь со мной спорить? Немедля ступай и… – Она не закончила. Что-то в том, как Пташка стояла, наполненная решимостью, заставило Джозефину осечься. – Ну что ж, – проговорила она недоверчиво, но почти смирившись с происходящим. – Не служишь так не служишь. Значит, так тому и быть.
Пташка покачала головой:
– Вы меня не поняли, мадам. Я теперь служу вашему сыну. Только он может отослать меня прочь.
Джозефина пристально посмотрела на девушку и стала еще бледнее.
«Она, верно, хочет узнать, что дает мне право разговаривать с ней подобным образом. Ну, пусть узнает».
И тут Пташка поняла, что Джозефина побелела не от гнева, а от страха, и ей снова стало жаль свою бывшую хозяйку. Она вспомнила и прежние страдания Джозефины, и то, с чем этой женщине теперь предстояло жить.
«Вины Элис тут нет. Что посеешь, то и пожнешь, всегда говорила Бриджит в подобных случаях».
С надменным выражением, из-за которого ее лицо выглядело точно маска, Джозефина пошла к постели сына, и Пташка двинулась за ней, словно мстительная тень.
Джонатан осторожно приподнялся, чтобы сесть на постели прямее. Его лицо блестело от пота, и он глубоко дышал, раздувая ноздри.
– Джонатан! Дорогой мальчик, я так рада, что ты очнулся и хорошо себя чувствуешь, – сказала Джозефина.
– Ты в этом уверена? – спросил Джонатан, буравя ее гневным взглядом.
– Конечно… Почему ты об этом спрашиваешь?
– Потому что ты лгунья. Ты врала всю свою жизнь. Ты лгала моему отцу, лгала всему миру, лгала мне. Ты убила Элис Беквит своей ложью.
На миг Джозефина застыла, а потом метнула в Пташку яростный взгляд, подобный удару кинжала.
– Что тебе наплела эта девка? Какие сказки навыдумывала? Эта лживая крыса, навозный червяк… Да я и оставила-то ее у нас в доме лишь потому, что об этом просил твой дед…
– Он просил ее оставить? – переспросил Джонатан и взглянул на Пташку, которой даже не потребовалось что-либо добавлять. – А я тогда подумал, что это проявление твоей доброты. Как глупо с моей стороны.
– Джонатан, что происходит? Почему ты меня оскорбляешь? Я всегда окружала тебя любовью и заботой…
– Не думаю, что ты способна любить, – оборвал ее Джонатан и продолжил, не дав ей ответить: – Ричард Уикс рассказал мне обо всем.
– Что?
– Я говорю, Ричард Уикс рассказал мне обо всем. Твоя марионетка, твой глупенький мальчик, который считал, что влюблен в тебя. Он мне открыл, что ты послала его улестить Элис и совратить ее. Склонить к побегу. Какими угодно средствами сделать так, чтобы она меня предала… а когда план провалился, он ее убил. По твоей указке.
– Ложь… – едва слышным шепотом произнесла Джозефина, раздавленная страхом и гневом. – Это ложь. Как он отважился… как посмел!
– Так ты все отрицаешь?
– Да, отрицаю! Это подлая ложь, до единого слова!
