Допустим, он прав. Допустим, и он, и Эдвард, и сегодняшний турок, с такой гордостью говоривший о своей деревне, где веками жила его семья, и с такой неприязнью о французах и обо всех европейцах, кроме нее с ее красивой кожей, правы в представлениях о родине — каждый о своей — как о чем-то неповторимом и неизменном. Но где в таком случае место ее детям? Могут ли мальчики быть одновременно частью Британии и Америки? И как быть с сотнями тех детей, которым пришлось заново пускать корни в соседних или отдаленных странах из-за войн во Вьетнаме, Сомали, а теперь в Ираке? Или когда развалилась колониальная система? Значит, термин «глобальная идентичность» годится лишь для рекламы? И эти дети на всю жизнь обречены везде быть чужими?
«У себя дома я никогда не теряю себя», — сказал ей турок.
Клэр положила ручку. Подергала прядь волос, от свежего дуновения ветра зябко передернула плечами. Взяла со спинки стула джемпер и накинула на спину. Напротив что-то бормотал телевизор. Минуту она, не видя, смотрела на экран, но мысли ее были далеко. Облегчение и радость, которые она всего несколько минут назад чувствовала от свежего весеннего воздуха, сменились грустью и горьким осознанием тщетности любых усилий.
И вдруг увидела его.
— Боже мой, — произнесла она, встала из-за стола и направилась к телевизору.
Его лицо смотрело на нее из голубого квадратика в углу экрана. Клэр прищурилась, подошла поближе, снова отошла, пытаясь рассмотреть лицо с разных точек. Может быть, это не он? Какой-то родственник? Или совсем другой человек, очень похожий на него?
Но с какой бы точки она ни смотрела, вид не менялся: щербатое лицо, крепкое сложение, полузакрытый веком левый глаз.
Она взяла пульт и прибавила звук. Загорелый кареглазый диктор с мрачным выражением лица сообщал новости, глядя прямо в камеру.
«Установлено, что подозреваемый принадлежит к реакционной националистической группировке, замешанной в ряде политических убийств в своей стране. Этот рядовой член группировки в юности был осужден за мелкие правонарушения, не связанные с убийством, и три месяца провел в тюрьме. Тем не менее правоохранительные органы полагают, что он уже довольно долго находится во Франции; один из свидетелей утреннего преступления опознал его по фотографии. Объявлен розыск».
Клэр оттянула воротник. На фотографии на нем та же самая кожаная куртка.
«Сегодня утром стреляли в члена французского парламента, — сообщил Эдвард и добавил, понизив голос: — Умер на месте». В тот момент она почувствовала что-то вроде облегчения, стыдясь собственной черствости: никто из наших знакомых; никак не связано с нашими детьми; не имеет отношения к Лондону и ни к одной из наших стран. Несмотря ни на что, спаржа, завернутая в бумажное полотенце в кухне, будет приготовлена. Эдвард получит возможность показать себя в лучшем виде перед помощником министра. А она останется в той же ловушке, которую уже считает своей судьбой.
«Какой ужас!» — сказала она в ответ на сообщение Эдварда, хоть убийство и не имело отношения к их жизни.
Диктор принялся перебирать какие-то бумаги. Достал одну плотную на вид страничку, похрустел ею и четко пояснил, что французским правительством получено коммюнике от этой националистической группировки, где подвергается осуждению проект закона, в соответствии с которым непризнание геноцида армянского народа в Турции в начале двадцатого столетия будет считаться преступлением; группировка взяла на себя ответственность за событие, происшедшее сегодня в половине одиннадцатого утра в Версале, недалеко от французской столицы.
Клэр намотала прядь вьющихся волос на палец. Его лицо блестело от пота. Сказал, что больные почки. Что не хочется идти к французским врачам, но раз уж приехал навестить родственника… «Надо врач. Я два неделя никак… я писать кровь». Весьма интимные сведения. «Мой жена хороший поварка. Делать йогурт, ммм». Он облизнулся. «Очень-очень хорошо. И для тела тоже хорошо. Жить долго. Вы любить баранина?» Он издал резкий презрительный смешок. «Французский женщина, они хотят быть как палочка для кебаб, а не как кебаб. Совсем нет мясо. Вы ехать ко мне домой, — он широко раскинул руки, и она оглянулась, испугавшись, что их кто-нибудь услышит, — мой жена вас кормить».
— У меня три сын и один девочка. Вы имеете дети? — спросил он.
— О да, дети — это очень важно, — ответила она. — Ваши дети любят йогурт?
Террорист.
Слава богу, что ничего не сказала ему о детях. Слава богу, не назвала своего имени и не сообщила национальности. Он не сможет ее выследить — ему известно лишь, где она покупает цветы. Точнее, покупала — теперь сменит магазин. А если и не сменит, будет заказывать цветы по телефону. А «Бон марше»? Но ведь она вошла туда, когда он скрылся из виду. Намереваясь совершить убийство, он вряд ли вернулся бы, чтобы посмотреть, куда она идет. Или вернулся бы?
