— Не знаю, что мне делать. Хуже всего то, что даже посоветоваться и поговорить не с кем. Вон с Яном Нигульсовичем разговор закончился ссорой.
Не понял, а доктор здесь каким боком? И чем интеллигентнейший эстонец мог разозлить судью?
Похоже, мое удивление слишком явно отразилось на лице, и Бабич тут же разъяснил ситуацию:
— Нет, наш доктор — человек во всех смыслах достойный и очень помог Лизоньке. Даже намекнул на то, что есть способ скрыть физические последствия несчастья… ну, в женском плане.
Да, я слышал от Оли, что телесную девственность в этом мире могут восстановить, но оттого, что судья обсуждает подобное в моем присутствии, становилось как-то не по себе.
— Но он предложил показать мою девочку алиенисту! — продолжил свои откровения судья. — Чтобы моя доченька сказалась душевнобольной?! Не бывать этому никогда!
Да уж, судье точно нужно выговориться, а еще лучше — показаться вместе с Лизой тому самому алиенисту. Благодаря одному сериалу и разговорам с профессором Нартовым я знал, что речь идет о пионерах психиатрии.
— Виктор Игоревич, мне кажется, что тут не стоит решать сгоряча, — осторожно сказал я. — Телесные раны для нас понятны и даже привычны, а вот то, что творится в голове, дело темное и лучше положиться на специалистов.
— Да что ты можешь знать, мальчишка!
Что и следовало ожидать…
— Это не мои слова. Так выразился профессор Нартов, — чуть приврал я для общего блага.
Судья задумался.
Интересно, что бы он сказал, узнай, что профессор и есть пресловутый омский Мясник?
— Не знаю, — проворчал Бабич и наконец-то успокоился. — Простите меня великодушно за непозволительную вспышку. Если честно, я пригласил вас сюда по просьбе дочери.
Ну ничего себе заявленьице!
— Не откажите еще и в этой услуге, — продолжил в какой-то даже просящей интонации судья. — Если вы не сможете отговорить ее, то действительно придется обратиться к этим вашим мозгоправам…
Я хотел спросить, от чего именно нужно отговаривать Лизу, но, глядя на опять осунувшегося судью, передумал. Все равно сейчас узнаю. И еще меня волновало, узнала ли девушка о моей роли в ее спасении от отца или частично имитировала свое бессознательное состояние?
Вызванный колокольчиком лакей провел меня в сад возле дома. Уже темнело, но в беседке на столе горела магическая лампа, неплохо освещая окрестности.
На лавочке возле беседки сидела какая-то бабка в монашеском наряде.
Довольно необычное начало.
Еще более странной ситуация стала, когда я вошел в беседку и увидел вторую монашку, вдобавок закрывшую лицо вуалью.
— Елизавета Викторовна?
— Побудьте со мной, — полным трагизма голосом сказала девушка.
Если честно, мне даже стало немного легче. Раз у нее есть силы разыгрывать тут небольшую драму, значит, все не так уж плохо.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я, присев подальше от обряженной в черное фигуры.
Она не ответила на мой вопрос, но через минуту сама спросила дрожащим голосом:
— Теперь вы не сможете быть со мной, ведь я уже не чиста?
Ну и что мне на это сказать? Я ведь не этот долбаный алиенист! Догадываюсь, что ожидаемым ответом были бы признания в любви, уверения в том, что ничто не может омрачить ее светлый образ в моих глазах и обещание защищать от невзгод всю жизнь…
Но ни фига подобного сказано не будет. Пусть меня обзовут черствым мерзавцем, но на подобный подвиг я не способен в принципе. Жить с нелюбимой только из благородных побуждений и жалости — есть тупость несусветная. В итоге искалечу не только свою жизнь, но и ее. К тому же никак не могу отделаться от ощущения, что меня сейчас опять тупо разводят.
Не стану обвинять в подлости девушку, которая прошла через такие испытания. Возможно, это просто защитная реакция ее мозга. Тогда Лизе точно нужно пообщаться с алиенистом, коль уж здесь нет нормальных узкоспециализированных психологов. От себя могу предложить лишь слова ободрения:
— Елизавета Викторовна, наша плоть — это всего лишь одежда для души. Кровь отмоется, а грязь отпадет сама собой. Душу человека может запятнать только он сам — подлостью, предательством и потаканием своим порокам. Остальное лишь тень, которая уйдет без следа. Если бы я любил вас, все происшедшее не имело бы никакого значения. И не будет иметь для того, кто любит вас по-настоящему.
Вот честно — это все, на что я способен как утешальщик и интеллигентный человек, если, конечно, могу себя так называть. На большее мой застарелый цинизм не способен.
Лиза наклонилась еще ниже, и ее плечи задрожали.
Пора сматываться. Я молча встал, так как понятия не имел, что еще можно сказать, а затем вышел из беседки. Мимо меня тут же промелькнула монашка. Обняв Лизу, она начала по-бабьи подвывать, успокаивая ее.
Я шел по саду и пытался осмыслить поведение Лизы. Было бы совершенным свинством сказать, что она сама во всем виновата, хотя ее ночной поход к гадалке отдает идиотизмом.
