— Господа, спешу вас огорчить, ни никаких особых секретов я не ведаю. Есть лишь голые идеи, которые придется продумывать уже вам. Насчет скидки на реагенты — это еще нужно проверять. Если вы предоставите мне список требуемых веществ, я дам телеграмму в Топинск, и этот вопрос там решат со всей поспешностью. Теперь что касается звука. Меня всего лишь посетила идея о том, что так же, как электрические колебания превращаются в звук и обратно, возможно, подобное будет справедливо и к какому-нибудь источнику света. А свет можно запечатлеть на пленке рядом с изображением.
Все, на этом мои знания о звукозаписи на кинопленку закончились.
В ответ я был удостоен откровенным разочарованием во взглядах ученых, которое плавно перешло в легкое презрение к дилетанту.
— Извините, Игнат Дормидонтович, — осторожно сказал высокий как оглобля Воскобойников, — ваша идея звучит…
— Вы хотите сказать, нелепо? — помог я замявшемуся ученому.
У меня было дикое желание просто пожать плечами и уйти отсюда. Честно, влезать в явно затратное и рискованное дело с революцией в кино не очень-то и хотелось. Но вот задел меня этот пренебрежительный взгляд едва оперившегося доктора наук.
— Возможно, вы правы, но еще одна такая же бредовая идея в умелых руках дала миру вулканический каучук.
— Вы тот самый захолустный видок, который изобрел резину? — вступил в разговор более скромный Голобородько.
О, и в этом мире прижилось новое название, причем даже без моей помощи. Кажется, оно вообще латинское.
Осознав то, что сейчас ляпнул, химик втянул голову в плечи и почему-то покосился на Антонио, а не на меня. Но граф не стал метать молнии высокородного гнева, а всего лишь удивленно приподнял брови.
— Да, я тот самый недохимик, — признался я, сделав шутовской поклон.
Что и требовалось доказать. Как только я обрел в глазах ученых хоть какую-то значимость, их мозг начал работать в нужном направлении.
Да, я не химик и даже не… кто там вообще занимается изучением света и его возможностей? Но в век Интернета каждый, кто от скуки и праздного любопытства лазит по разнообразным сайтам, цепляет на подкорку кучу вроде бы бесполезной информации. Браться за разворачивание этих крох в полноценные разработки мне бы и в голову не пришло. Но в этом нет никакой необходимости, потому что есть профессионалы. А что передо мной именно такие люди, стало понятно по тут же разгоревшемуся горячему спору:
— Невозможно! — вскричал механик.
— Ты несешь чушь, невозможно, сие есть лишь отговорка примитивного разума, — возразил явно поверивший в меня Голобородько.
— Не надо мне тут цитировать Ломоносова. Ты еще да Винчи вспомни. Меня этими цитатами еще Сенька Клишас доставал, — не успокаивался механик и вдруг осекся. — Точно, Клишас! Он же писал диссертацию на тему воздействия электричества на энергетические конструкты и работал над световыми артефактами. Нужно его трясти, вдруг что умное выпадет.
— Но ты же его не любишь? — с сомнением спросил химик.
— Твою Агнес я тоже не люблю, но при этом не отказываюсь от вашей компании.
Голобородько покраснел, а мы вообще давно почувствовали себя лишними на этом празднике научной мысли.
— Но если тащить к нам этого любителя артефактов, нужны деньги на материалы, — не заметив смущения друга, продолжил механик.
И тут они оба вспомнили о нас, наградив осторожными взглядами.
— Сколько? — моментально откликнулся Серж и полез во внутренний карман фрака.
Интересно, это он на актрисульках столько зарабатывает или транжирит купеческий капитал, накопленный поколениями предков?
— Если работать только со светозвуком, — взялся за расчеты почему-то именно Голобородько, — то сотни три. А если сразу делать цветную пленку, то полторы тысячи как минимум.
Оба ученых притихли. Оно и неудивительно, вряд ли у них зарплаты больше сотни рублей в месяц.
Серж открыл чековую книжку и покосился на графа:
— Граф, вы участвуете?
— Ну не оставлять же вас одних в столь нелегкий для мирового искусства час, — хмыкнул Антонио и тоже потянулся за чековой книжкой. — По тысяче?
— Да, — кивнул Серж и добавил: — Думаю, гениальная идея нашего друга и его помощь с реактивами вполне сойдут за взнос в общее дело.
— Не нужно считать меня голодранцем, — притворно возмутился я.
Через минуту на стол перед учеными легли три чека на тысячу рублей каждый. Парни слегка обалдели. Первым в себя пришел механик и осторожно потянулся к чекам, но перед этим на них легла пухлая ладонь Сержа:
— Господа, надеюсь, вы понимаете, что за каждый рубль будет спрошено, но при этом уверяю вас, в случае успеха наша щедрость будет впечатляющей. — Голос антрепренера звучал жестко и убедительно.
Да уж, вот вам и… водолаз. Похоже, чек Серж выписал на лично заработанные деньги. Думаю, он и своих актрисулек гоняет в хвост и в гриву. Интересно, а не подрабатывает ли Серж сутенером…
Впрочем, это его личное дело. Каждый зарабатывает, как может, и не мне его судить, если все проходит без насилия и по обоюдному согласию.
Когда мы покидали здание, Серж показал себя с еще одной стороны:
