Лучшие мужчины — это женщины.
Это я вам точно говорю!
ЖЕНЩИНА И МОРЕ
Над морем —
молнии.
Из глубины
взмывают мордами
к ним
лобаны.
Нас в лодке пятеро.
За пядью —
пядь.
А море спятило,
относит вспять.
Доцентик химии
под ливнем плещущим
так прячет
хилые
свои плечики.
Король пинг-пснга
в техасских джинсах
вдруг,
как поповна,
крестясь,
ложится.
Культурник Миша
дрожит,
как мышь.
Где его мышцы?
Что толку с мышц?!
Все смотрят жертвенно,
держась за сердце...
И вдруг —
та женщина
на весла села!
И вот над веслами,
над кашей чертовой
возникли волосы,
как факел черный!
Вошла ей в душу
игра —
игла.
Рыбачкой дюжей
она гребла.
Гребла загадка
для волн
и нас,
вся —
из загара
и рыжих глаз!
Ей,
медной,
мокрой,
простой,
как Маугли,
и мало —
молний!
и моря —
мало!
ГРАД В ХАРЬКОВЕ
В граде Харькове —
град.
Крупен град,
как виноград.
Он танцует у оград,
пританцо-вы-вает!
Он шустер и шаловат,
и сам черт ему не брат.
В губы градины летят —
леденцовые!
Града стукот,
града цокот
по зальделой мостовой.
Деревянный круглый цоколь
покидает постовой.
Постовой,
постовой,
а дорожит головой!
Вот блатной мордастый жгоб
жмется к магазинчику.
Град
ему
как вдарит в лоб —
сбил малокозырочку!
А вот шагает в гости попик,
Поиграть идет он в покер.
Град
- как
попику поддаст!
И совсем беспомощно
попик
прячется в подъезд
«Общества безбожников»...
А вот бежит филслогичка!
Град шибает здорово!
Совершенно алогично
вдруг
косынку сдергивает.
Пляшут чертики в глазах,
пляшут,
как на празднике,
и сверкают в волосах
светляками —
градинки.
Человек в универмаге
приобрел
китайский таз.
На тазу у него
маки...
Вдруг
по тазу
'рад
как даст!!
Таз поет,
звенит,
грохочет.
Человек идет,
хохочет.
Град игрив,
задирист,
буен.
Еще раз!
Еще раз!
Таз играет, словно бубен,
хоть иди —
пляши под таз!
Град идет!
Град!
Град!
Град, давай!
Тебе я рад!
Все, кто молод,
граду рады —
пусть сильней хоть во сто кр<зт!
Через разные преграды
я иду вперед сквозь град,
град насмешек,
сплетен хитрых,
что летят со всех сторон...
Град опасен лишь для хилых,
а для сильных —
нужен он!
Град не грусть,
а град —
награда
не боящимся преград.
Улыбаться надо граду,
чтобы радостью был град!
Г рад, давай!..
АНГЕЛ
Не пью.
Люблю свою жену.
Свою —
я это акцентирую.
Я так по-ангельски живу —
чуть Щипачева не цитирую.
От этой жизни я зачах.
На женщин всех глаза закрыл
Неловкость чувствую в плечах.
Ого!
Растут, наверно, крылья!
Я растерялся.
Я в тоске.
Растут — зануды!
Дело скверно!
Теперь придется в пиджаке
проделать прорези, наверно.
Я ангел.
Жизни не корю
за все жестокие обидности.
Я ангел.
Только вот курю.
Я —
из курящей разновидности.
Быть ангелом —
страннейший труд.
Лишь дух один.
Ни грамма тела.
И мимо женщины идут.
Я ангел.
Что со мной им делать!
Пока что я для них не в счет,
пока что я в небесном ранге,
но самый страшный в жизни черт,
учтите,—
это бывший ангел!
Я у рудничной чайной,
у косого плетня,
молодой и отчаянный,
расседлаю коня.
О железную скобку
сапоги оботру,
закажу себе стопку
и достану махру.
Два алтайца коричневых
чай дымящийся пьют,
и студенты столичные
хором песни поют,
и, невзрачный, потешный,
странноватый на вид,
старикашка подсевший
мне бессвязно твердит,
как в парах самогонных
в синеватом дыму
золотой самородок
являлся ему,
как, раскрыв свою сумку,
после сотой версты
самородком он стукнул
в к--.' им о весы,
как шалавых девчонок
за собою водил
и в портянках парчовых
по Иркутску ходил...
В старой рудничной чайной
городским хвастуном,
молодой и отчаянный,
я сижу за столом.
Пью на зависть любому,
и блестят сапоги.
Гармонисту слепому
я кричу: «Сыпани!»
Горячо мне и зыбко
и беда нипочем,
а буфетчица Зинка
все поводит плечом.
С пустотою в стакане,
чем-то вымазав рот,
плачет старый старатель
оттого, что он врет.
Может, тоже заплачу
и на стол упаду,
все, что было, истрачу,
ничего не найду.
Но пока что мне зыбко
и легко на земле
и буфетчица Зинка
улыбается мне.
7 Е. Евтушенко
* * *
Играла девка на гармошке.
Она была пьяна слегка,
и корка черная горбушки
лоснилась вся от чеснока.
И безо всяческой героики,
в избе устроив пир горой,
мои товарищи геологи,
обнявшись, пели под гармонь.
У ног студентки-практикантки
сидел я около скамьи.
Сквозь ее пальцы протекали
с шуршаньем волосы мои.
Я вроде пил, и вроде не пил,
и вроде думал про свое,
и для нее любимым не был,
и был любимым для нее.
Играла девка на гармошке,
о дальних пела берегах,
и шлёпали ее галошки
на исцарапанных ногах.
Была в гармошке одинокость,
тоской обугленные дни
и беспредельная далекость,
плетни, деревья и огни.
Играла девка, пела девка,
и потихоньку до утра
по-бабьи плакала студентка —
ее ученая сестра...
* * *
Ты — не его и не моя.
Свобода — вот закон твой жесткий.
Ты просто-напросто ничья,
как дерево на перекрестке.
Среди жары и духоты
ты и для тени непригодна,
и запыленные листы
глядят мертво и неприродно.
Вот разве тронет кто рукой,
но кто — рассеянный подросток,
да ночью пьяница какой
щекою о кору потрется...
Ты не унизилась, чтоб стать
влюбленной, безраздельно чьей-то.
Считаешь ты, что это честно,
хоть честность и не благодать.
Но так ли уж горда собой,
без сна, младенчески святого,
твоя надменная свобода
ночами плачет над собой?!
*** ®
Из найденного дневника
Ну что же, брат, — вот зрелость и настала!
Ты юноша еще, но не юнец.
Уже далеким кажется начало.
Еще далеким кажется конец.
Какой ни есть, а опыт за плечами.
