Следом приехал Эдвард Морган Форстер, с которым Лоуренсы также познакомились у леди Оттолайн прошлым летом. Форстер переступил через порог и доставил неприятную весть из внешнего мира: ему сообщили, что библиотечная сеть «Бутс» отказалась закупить для своих читателей сборник рассказов Лоуренса «Прусский офицер», сочтя его непристойным. Очевидно, мрачно объявил Форстер, безжалостное описание офицера в титульном рассказе – все равно, прусского или еще какого, – сочли неприемлемым. Он выразил искренние, хотя и типично для него сдержанные, соболезнования.
Начало оказалось неудачным. Изгнанник обиделся на гостя за мрачную весть, принесенную в новый дом. «Хватило бы и бутылки красного», – буркнул он Фриде той ночью в постели.
Расставляя их для обязательной «гостевой» фотографии, Мэри с детским ясновидением приказала каждому схватить по камышине и стать спиной друг к другу.
На снимке Форстер, тогда тридцатишестилетний, то есть на семь лет старше изгнанника, кроток и мрачен. У него сутулые плечи, скошенный подбородок, вислые усы и странно плоское лицо. Он чувствует себя ужасно нелепо и не может понять, почему Лоуренс потакает этой девочке. Форстер держит рогоз неохотно, бессильно и не слушает указаний фотографа. Напротив, изгнанник, любящий шарады и живые картины, принимает позу фехтовальщика и прижимает острый конец рогоза к горлу Форстера.
– Готово! – кричит он.
Море в тот день сияло, и февральский Даунс оглашала трескотня скворцов и более сладкозвучная песня камышовок. На полпути к вершине ближайшего холма Лоуренс и Форстер задержались, встали бок о бок и залюбовались синими водами, лижущими игрушечные деревеньки на затопленной равнине, и одиноким поездом, самоотверженно пыхтящим через прогалину в водах. Какое все хрупкое, подумал изгнанник.
Вид поезда напомнил ему старую американскую народную песню:
Они полезли дальше, и на ходу он шарил в памяти, припоминая остальные слова: импресарио лондонского мюзик-холла дал ему ноты этой песни давным-давно, когда он учительствовал в Кройдоне. Тогда он часто пел ее с учениками.
Раздвоенные вымпелы подснежников дрожали вдоль тропы, тщетная надежда посреди зимнего холода. Впереди по тропе прыгал скворец – скачущий проводник. Форстер восхитился черным блеском его оперения, а Лоуренс сказал, что в каждом цвете, даже в черном, содержатся все остальные. Их различал зоркий глаз художника. Лоуренс показал спутнику сияющую зелень среди черноты на голове птички и темно-фиолетовые перышки на шее.
– А теперь смотрите. – И он принялся насвистывать.
Удивительно, но скворец, не прекращая двигаться по тропе, начал вторить свисту. Форстер хохотал от души – он уже не помнил, когда последний раз так смеялся, – и был совершенно поражен, когда его спутник заставил птицу произнести «Тудл-пип!»[29]. Показалось, что в мире снова все хорошо, и Форстер понял, о чем раньше говорила леди Оттолайн: у Лоуренса чудесный дар чисто по-детски радоваться – не только большому, но и малому. Форстер расслабился и почувствовал, что в гостях безопасно. Точнее, чувствовал – до того момента, несколько часов спустя, когда они сели пить чай и маленькие сияющие мелочи жизни вдруг затмились.
В комнату вбежала Хильда. Она переступила порог и встала, держась за бока, словно зарезанная.
– Ох, мэм, – обратилась она к Фриде, сочтя себя не вправе беспокоить мужчин, – брата моего на войне убило!
Все трое сидящих за столом резко развернулись к ней. Фрида подалась вперед и заговорила: «Ох, милая…» – но Лоуренс тут же вскочил и протянул Хильде руки. Он отвел служанку на кухню, сделал ей сладкого чаю, скормил ею же только что испеченное печенье и все это время говорил утешительные слова.
Форстер и Фрида сидели в почтительном молчании, склонив голову и прислушиваясь к рыданиям Хильды. Чай и поджаренный хлеб остыли, нетронутые. Слушая, гость понял, что у Лоуренса удивительный дар нежности. Сам Форстер смог бы разве что уступить Хильде свой стул.
Час спустя, когда изгнанник вернулся к жене и гостю, тот заметил, что глаза у него красные. «Я бы всему человечеству шею свернул»107.
Назавтра Лоуренс работал у себя в комнате над «Радугой», Фрида на пианино играла Бетховена, а Форстер писал письма за длинным трапезным столом. «Лоуренсы мне нравятся, особенно он. Мы два часа гуляли по красивейшей местности между их жильем и замком Арундел, и Лоуренс рассказал мне все про свою семью – отец-пьяница, сестра вышла замуж за портного. Все очень весело и дружелюбно, с остановками, чтобы посмотреть на птиц, камыши»108.
Лоуренс вышел из комнаты как в тумане после тяжких трудов над книгой, которая обязана быть успешной. А чтобы книга была успешной, ее должны пропустить цензоры. А пропустят? Он понятия не имел. Он не умел читать, как читают цензоры, мыслить грубо, как они. Надо будет попросить любезную Виолу проверить книгу «на грязь», прежде чем отсылать ее.
