И тут я вспомнил, что действительно, нас отправляли на своего рода субботник в тот район. Там сносили старые бараки, обещали, что построят дома для заводских рабочих. В одном из этих полуразрушенных строений я и повесился.
— Да, я там был,— подтвердил я, но, видимо, сильно изменился в лице, так как мама подошла ко мне и положила руку на лоб.
— Что-то не нравишься ты мне сегодня, Гриша,— ласково произнесла она,— будто тебя то в жар бросает, то в холод. Не захворал, часом?
От ее участливого тона мои глаза повлажнели. Я ясно вспомнил Атанаса с его вечно злобным взглядом, жестоким нравом и беспощадностью ко всему на свете. Меня невольно передернуло. Я опустил голову и пробормотал, что здоров, просто немного расстроен. Мама начала гладить мои волосы, приговаривая, что все будет хорошо, что все наладится, нужно просто потерпеть. Наверное, она решила, что я все еще переживаю из-за несчастной любви. Ее легкие нежные прикосновения постепенно успокоили меня, и я почувствовал внутреннее умиротворение.
— Может, заварить чай?— спросила она.— Есть морковный.
— Морковный?!— изумился я, но тут же вспомнил темно-коричневую, довольно ароматную жидкость.
— Ты же его любишь,— с недоумением сказала мама.— И есть сушки с маком.
— Хорошо,— согласился я.
После того как мы вместе попили морковного чая, мама сказала немного виноватым тоном:
— Я прилягу, почитаю. Отец на собрании и неизвестно, когда вернется.
— Конечно, отдыхай!— тут же согласился я, хотя мне совсем не хотелось уходить от нее.— А что ты читаешь?— поинтересовался я.
— «Асю» Тургенева,— смущенно ответила она.
— Ну хорошо,— улыбнулся я и поцеловал ее в щеку.— Пойду к себе.
Ее глаза засияли, она погладила меня по волосам и пробормотала, что я всегда был очень ласковым.
Оказавшись в своей каморке, я сел к столу и попытался разобрать свои записи. Ох, это отсутствие компьютера! Даже не представляешь, насколько это меня раздражает! А ручка с металлическим пером и чернильница? Лада, это ужасно! С кончика все время капают чернила, я везде ставлю кляксы, пальцы пачкаются... Надеюсь, ты не обращаешь никакого внимания на эту грязь в моем письме!
Мои тетради были свалены на столе в кучу, тут же находилась стопка исписанных листков. Я начал читать и постепенно так погрузился в мир прежних поэтических грез (другого сравнения подобрать не могу), что существующая действительность уже не так сильно меня напрягала. Да, только в творчестве я мог найти утешение! Я понял это, едва начав читать свои стихи. Особый мир, который, кажется, мог примирить меня с чем угодно.
бегло, но жадно читал я.
И тут же в нетерпении перевернул страницу, словно хотел быстрее нахвататься энергии своих стихов, наполниться ею до отказа.
И снова я, не дочитав, перевернул лист. Какое-то смутное беспокойство охватило меня.
Я снова не дочитал. Чем больше я вникал в свое творчество этого периода, тем сильнее меня охватываю волнение. Мне вдруг подумалось, что уже тогда, то есть сейчас, я подсознательно знал свою судьбу. И в стихах прятался глубокий смысл происходящего со мной, словно в них были зашифрованы ответы на какие-то ключевые вопросы. Но истина ускользала от меня. Я снова начал листать тетрадь. Взгляд цеплялся за строчки, я останавливался, вчитывался. Многие стихи были посвящены Зине, но их я пропускал, хотя некоторые казались удачными и эмоционально наполненными. Просмотрев одну тетрадь, я открыл следующую. И снова знакомые, хотя и забытые стихи. На одной из страниц я вдруг увидел:
