— Вот тебе «Роскошь и обстоятельства», — сказал он, поставив сборник «Так, как я хочу».
Когда молодой парень, изо всех сил старавшийся походить на хиппи, в замшевом пальто с бахромой на рукавах, попросил дядю Чарли поставить что-нибудь другое, тот лишь медленно прибавил звук.
Стив радушно поздоровался с мамой. Сделал ей рыцарский комплимент по поводу кольца и расплылся в улыбке Чеширского Кота. Атлет отдал маме честь и сказал дяде Чарли, что хочет угостить ее.
— Дороти, — обратился к сестре дядя Чарли, — тебя Атлет угощает.
Я попытался шепотом рассказать маме, что Атлет служил во Вьетнаме. Я хотел, чтобы она знала, какую честь оказывал ей Атлет. Но меня перебил Твою Мать.
— Ваш сын, — сказал он маме, — друбит дроги лучше всех в этом тарабаре, особенно когда он плющи-мущит тые тылки, поверьте моего слову!
— Правда? — Она посмотрела на меня в поисках поддержки. — Спасибо.
Пока мама разговаривала с дядей Чарли и с Твою Мать, Атлет хлопнул меня по плечу. Он спросил, какой предмет я выбрал в качестве специализации. Историю, ответил я и рассказал ему, что один из моих профессоров говорил, что история — это рассказы людей, стоящих на распутье, и мне это очень понравилось.
— И сколько теперь стоит обучение в Йеле? — спросил он.
— Около шестидесяти тысяч, — ответил я. — Но большая часть этой суммы покрылась грантами, ссудами и стипе…
— В каком году была подписана Хартия вольности?
— Хартия? Я не знаю.
— Так я и думал. Шестьдесят штук на ветер. — Атлет закурил «Мерит Ультра» и отпил глоток «Будвайзера». — Хартия вольности — тысяча двести пятнадцатый год. Основание английского законодательства. Оплот против тирании. В вашем гребаном Йеле выдают дипломы тем, кто этого не знает?
Он говорил так, будто мой диплом задел его за живое. И, похоже, не только его. Кольт тоже вел себя заносчиво, как мишка Йоги, который украл корзинку для пикника, а та оказалась пустой. Может быть, такие мужчины, как Синатра, побаивались Йеля? Я не мог допустить, чтобы Йель стал преградой между мной и баром, поэтому постарался намеренно принизить значение диплома, говоря о своих дерьмовых оценках и о том, как нехорошо обошлась со мной Сидни, и настроение у всех, как ни странно, улучшилось.
Когда кухня закрылась, посетители ресторана переместились в бар, чтобы выпить перед уходом, за ними потянулись официанты и официантки, которые закончили смену и готовы были опрокинуть первый за вечер коктейль. Все поздравляли меня, говорили комплименты маме и вспоминали свой собственный выпуск. Приехала моя кузина Линда, у которой было для меня два подарка. Первым оказалась новость о том, что на следующей неделе Макграу вернется домой. Он окончил первый курс в Небраске, где ему дали бейсбольную стипендию, и я не мог дождаться, когда увижу его. Вторым подарком была серебряная ручка от Тиффани. Линда знала, что я лелею надежды стать писателем. Однако моя мама об этом не знала или просто не хотела знать, поэтому Линдина ручка стала началом разговора, которого мы избегали много лет. В конце концов, удобно устроившись в «Пабликанах» и накачавшись виски, я признался матери, что не собираюсь становиться адвокатом. Юридическая школа не для меня. Учеба вообще не для меня. Прости, сказал я. Мне очень жаль.
Мама взяла меня за руку.
— Подожди. Не торопись.
Она не хотела, чтобы я становился адвокатом. Она подталкивала меня в этом направлении только потому, что хотела, чтобы я сделал что-то для человечества, стремился к карьере, а не просто к просиживанию штанов на работе. Она будет счастлива, если я буду счастлив, какую бы карьеру я ни выбрал.
— Чем бы тебе хотелось заниматься вместо поступления в юридическую школу? — ласково спросила она.
Вопрос повис над нашими головами, как синий дым. Я отвел глаза. Как сказать матери, что больше всего мне хотелось поудобнее устроиться на барном стуле в «Пабликанах»? Я мечтал играть в покер в поддавки, смотреть бейсбол, делать ставки, читать. Я желал сидеть в баре, пить коктейли, наслаждаться книгами, которыми у меня не было возможности и времени насладиться в Йеле. Наконец, мне хотелось просто сидеть на стуле и смотреть в небо…
Мама спокойно ждала моего ответа. «Чем бы тебе хотелось заниматься?» Я раздумывал, как бы ей так ответить — дерзко и откровенно. Мама, я не вижу смысла во всей этой теории трудовой этики. Но я боялся, что от такого ответа она свалится со стула. Я думал процитировать Уитмена: «Растянуться в траве, никуда не спеша, и всмотреться в ее побеги». Но матери было плевать на Уитмена.
