Мне было невыносимо слушать про парня из трастового фонда. Всего виски в «Пабликанах» не хватит, чтобы стереть все те подробности, которыми Сидни забивала мне голову. Чтобы сменить тему, я спросил, чем она занимается. Она работала в маленьком рекламном агентстве, и ей это нравилось. Похоже, она отказалась от мечты стать архитектором или режиссером. Я, в свою очередь, рассказал ей про свой роман с рабочим названием «Истории придорожной пивной», про то, что написал уже восемнадцать страниц. Я поведал Сидни, как Вонючка метнул в кого-то разделочным ножом и тот застрял в стене словно томагавк. С этой истории можно было начать книгу. Я знал, что Сидни не в восторге от «Пабликанов», но больше мне не о чем было говорить, к тому же я сознательно избегал темы, от которой у нее точно испортится настроение. Словно почувствовав, что я что-то скрываю, Сидни прервала меня:
— Чем ты зарабатываешь на жизнь?
— Работаю.
— Где?
— Нигде. Не стоит об этом говорить, так, временная работенка.
— Джей Ар, дорогой, где ты работаешь?
— В отделе «Все для дома» в «Лорд энд Тейлор».
— В каком отделе?
— «Все для до-ома».
Пришел официант принять заказ, но Сидни замахала на него руками:
— Нам нужно больше времени. Намного больше времени.
Она аккуратно разложила приборы на белой скатерти, будто это была первая часть речи, которую она собиралась произнести. Затем она начала. Где твои амбиции? Что случилось с твоими мечтами и целями? Какой смысл было поступать в Йель? Почему, черт возьми, ты продаешь свечи и хрусталь?
— Потому, — ответил я с горечью, — что у меня это хорошо получается.
— Ты подавал заявления в газеты? Ты отправил им свои статьи из «Йель дейли ньюс»? Ты связывался с «Нью-Йорк таймс»?
— «Нью-Йорк…»? Пожалуйста, перестань. Тебе нельзя больше пить водку.
— Ты всегда говорил про «Таймс». Ты всегда говорил, что «Таймс» — твоя мечта.
— Правда? — Я этого не помнил. — Послушай. «Таймс» мне не по зубам. «Таймс» — это как… ты. Я чудом попал в Йель, чудом встретил тебя. Молния не ударяет три раза в одно и то же место.
— Тебе нужно пробиваться в этой жизни, Хулиган.
— Я пробивался. С тобой. Посмотри, к чему это привело. — Я втянул голову в плечи.
Она рассмеялась.
После ужина мы пошли прогуляться по Манхассет — авеню, разглядывая витрины магазинов. Сидни взяла меня за руку и прижалась ко мне. Я ненавидел себя за то, что так сильно хочу ее.
Вернувшись в ее квартиру, мы лежали на полу в гостиной и разговаривали, в основном о книгах. Сидни призналась, что теперь читает больше, чем во время учебы в Йеле, и открыла для себя целый ряд интересных молодых писателей. Я завидовал каждому писателю, имя которого она называла, — не столько их таланту, сколько тому, что они произвели впечатление на Сидни. Я догадывался, что их ей порекомендовал парень из трастового фонда. Я потянулся к Сидни и поцеловал ее. Ее губы были мягче, чем я помнил. Я расстегнул ее блузку, положил руку ей на грудь, раздвинул колени своей ногой. Она расстегнула мне пояс, легла на меня и стала стонать и шептать «да». Вдруг резко остановилась и отодвинулась:
— Погоди. Сегодня был прекрасный вечер. Давай не будем его портить.
— Портить?
— Я не хочу торопиться.
Внутренний голос сказал мне, что Сидни не хочет торопиться, потому что я околачиваюсь в «Пабликанах» и работаю в «Лорд энд Тейлор».
В баре было полно народу. Я протиснулся между четырьмя торговыми представителями, которые жаловались не то на босса, не то на маленькие премии, и мужчиной, от которого недавно ушла жена. Ушла к женщине.
Дядя Чарли раздавал советы всем одновременно. Увидев меня, он запрокинул голову, так будто кто-то сунул ему под нос ароматическую соль.
— Кто умер?
— Я. Только что ужинал с Сидни.
— Стервы, — прошипел дядя, шарахнув бутылку «Деварза» о стойку. — Все они стервы.
Торговые представители и рогоносец крякнули в знак одобрения.
Дядя Чарли что-то долго наливал, а потом поставил передо мной стакан, до краев наполненный виски. Фонтан Треви из виски. Затем дядя начал открывать бутылки пива для торговых представителей и забыл про меня. Я огляделся. Кому-то посетители бара показались бы безликой толпой выпивающих людей, но для меня это были родные лица. Друзья и родственники. Попутчики. Биржевые брокеры и «медвежатники», спортсмены и инвалиды, матери и супермодели, — мы все были одним целым. Мы все пришли в «Пабликаны», потому что нас обидела жизнь, потому что страдание любит компанию.
Дядя Чарли снова повернулся ко мне:
— Ладно, выкладывай.
