Нежный бар полностью

Однажды игру задержали из-за дождя, я переключил канал, надеясь увидеть старый фильм с Эбботтом и Костелло,[14] и наткнулся на «Касабланку». «Я в шоке — в шоке, — когда вижу, что вы здесь играете в азартные игры». Я сел. Человек во фраке был дядей Чарли. Такое же лицо с чертами гончей, грустный взгляд, размашистые брови. Хамфри Богарт не только был точной копией моего дяди — только с волосами, — он еще и разговаривал, как дядя Чарли, разжимая губы ровно настолько, чтобы помещалась сигарета. Когда Богарт сказал: «Я тебя вижу, парень», у меня мурашки поползли по спине, потому что мне показалось, что дядя Чарли со мной в комнате. Богарт даже ходил, как он, — как фламинго с больными коленями. И самое главное: Богарт проводил в баре все дни напролет. Его тоже, похоже, преследовали неудачи, и бар был местом, где он предпочитал отсиживаться вместе с другими отверженными, играющими в прятки с судьбой. «Диккенс» в моих глазах всегда имел некий романтический ореол, но после того, как я открыл для себя «Касабланку», ситуация стала безнадежной. В восьмилетием возрасте я начал мечтать о походе в «Диккенс», как другие мальчишки мечтают о поездке в «Диснейленд».

Каждый раз, находя меня в спальне дяди Чарли, бабушка пыталась меня оттуда выманить. Войдя в комнату со стопкой чистых футболок с эмблемой «Диккенс», чтобы убрать их в шкаф, она замечала, как я валяюсь на кровати, и выразительно смотрела на меня. Затем оглядывала комнату — пачки денег, корешки от ставок, шляпы, игральные кости и сигаретные окурки, — и ее голубые глаза с ледяным отливом темнели. «У меня к чаю есть пирог „Энтенманн“, — говорила она. — Приходи, съедим с тобой по кусочку».

Ее слова казались отрывистыми, движения поспешными, будто комната была заразной и нам нельзя в ней оставаться. Я не особо об этом задумывался, потому что бабушка всегда чего-нибудь боялась. Страх отнимал у нее по нескольку часов в день. И это был отнюдь не беспричинный страх. Бабушка четко знала, каких трагедий ждать. Она боялась пневмонии, грабителей, быстрого течения, метеоритов, пьяных водителей, наркоманов, серийных убийц, торнадо, врачей, бессовестных продавцов супермаркета и русских. Всю глубину ее страхов я прочувствовал, когда бабушка купила лотерейный билет и уселась перед телевизором смотреть розыгрыш. Когда сошлись первые три цифры, она начала яростно молиться, чтобы не совпали остальные. Бабушка боялась выиграть, опасаясь, что у нее не выдержит сердце.

Я относился к бабушке снисходительно и закатывал глаза, глядя на то, как она всего боится, но тем не менее, проводя время вместе с ней, я вдруг замечал, что тоже начинаю бояться. Я и так никогда не отличался храбростью и, оставаясь с бабушкой, беспокоился, что наши страхи сложатся воедино и в конечном итоге парализуют меня. К тому же бабушка вечно учила меня всяким бабским штучкам, например гладить или шить, и хотя мне нравилось узнавать новое, я волновался о том, в кого меня могут превратить подобные умения.

Но все равно, как бы я ни боялся бабушкиного влияния, я жаждал ее внимания, потому что она была самым добрым человеком в доме. Так что, когда бабушка приглашала меня в кухню на пирог, я отрекался от постели дяди Чарли и покорно шел за ней.

Не успевал я положить в рот первый кусочек пирога, как она начинала что-нибудь рассказывать. Дядя Чарли был замечательным рассказчиком, так же как и моя мама, но бабушка просто не имела равных. Она научилась этому искусству в ранней молодости, когда не вылезала из кинотеатров в злачных кварталах Нью-Йорка. По многу раз пересмотрев вестерны или мелодрамы, которые шли в кинотеатрах, в сумерках она возвращалась домой, где вокруг нее скапливались еще более бедные дети, у которых не было денег на билет. Окруженная толпой, представлявшейся мне как нечто среднее между парнями с Боуэри[15] и «маленькими негодяями»,[16] бабушка воспроизводила диалоги и разыгрывала сцены из фильмов, а дети охали, ахали и аплодировали, отчего маленькая Маргарет Фриц чувствовала себя настоящей кинозвездой.

Бабушка знала свою аудиторию. Она всегда выделяла в истории мораль, которая должна была иметь особое значение для слушателей. Со мной, например, она говорила о своих братьях, трех ирландских крепышах, будто сошедших со страниц сказок братьев Гримм. «С этими ребятами не стоило шутить», — начинала бабушка, и это было ее вариантом «Жили-были…». Ее классическая история про братьев Фриц повествовала о том, как как-то вечером они пришли домой и увидели, что отец бьет мать. Они тогда были еще мальчишками моего возраста, но взяли своего старика за горло и сказали ему: «Еще раз тронешь маму — мы тебя убьем». Мораль: настоящие мужчины заботятся о своих матерях.