Еще до того, как мы увидели Йель, мы его услышали. Когда мы въехали в Нью-Хейвен, на башне Харкнесс зазвонили колокола. Необыкновенно мелодичный звон. Я высунул голову из машины и подумал: «У Йеля есть голос, и этот голос говорит со мной». Что-то внутри меня отзывалось на звон этих колоколов, наверное, моя бедность и наивность. Я всегда был склонен обожествлять то, чем восхищался, и колокола попали под это правило, придав университетскому городку священный ореол. Я также привык считать каждое место, куда меня не пускали, дворцом, и вот передо мной вырос Йель, как нарочно украшенный башенками, зубчатыми стенами и горгульями. Но был еще и ров — канал за нашей квартирой в Аризоне. Когда мы припарковались и стали осматриваться, я запаниковал.
Нашей первой остановкой стала библиотека Стерлинга. Благодаря своему темному нефу, сводчатым потолкам и проходам в средневековом стиле, библиотека ассоциировалась с церковью, с храмом для читателей, и мы отнеслись к ней с должной набожностью. Наши шаги по каменным полам гремели как выстрелы, когда мы шли по коридору в читальню, где студенты летних курсов сидели с книжками, свернувшись в старых толстых креслах из кожи защитного цвета. Затем мы вышли из этой части библиотеки и побрели вдоль широкой лужайки в корпус редких книг и манускриптов Байнеке, где хранятся бесценные сокровища Йеля. Это было низкое и широкое здание, со стенами, украшенными маленькими мраморными плитками, меняющими цвет в зависимости от положения солнца на небе. Мы прошли «Коммонз» — столовую для первокурсников с огромными мраморными колоннами и выгравированными на фасаде названиями сражений Первой мировой войны. Меня уже переполняло отчаяние, и мать это заметила. Она предложила отдохнуть. В бутербродной на краю студенческого городка я сел, подперев кулаками щеки.
— Ешь свой гамбургер, — сказала бабушка.
— Ему нужно выпить пива, — заявила Шерил.
Мама попросила меня рассказать о том, что меня беспокоит. Я не мог произнести вслух, что готов отдать все, чтобы попасть в Йель, что, если я туда не попаду, жить вообще не стоит, но я наверняка не попаду, потому что мы не из тех, кто «попадает» в такие места. Мама сжала мою руку.
— Мы прорвемся, — пообещала она.
Я извинился и выскочил из бутербродной. Как сбежавший из сумасшедшего дома, я слонялся по студенческому городку, рассматривая студентов и заглядывая в окна. В каждом окне мне виделись все более и более идиллические сцены. Профессора делились своими идеями. Студенты пили кофе и думали о чем-то умном и великом. Я зашел в книжный магазин Йеля и чуть не упал в обморок, увидев огромное множество книг. Я сел в углу и стал слушать тишину. Билл и Бад не предупреждали меня об этом. Они рассказывали мне об истории Йеля, о его очаровании, но они не подготовили меня к его умиротворенности. Они не говорили мне, что Йель — символ того спокойствия, к которому я так стремился. Вновь зазвонили колокола. Мне захотелось броситься на землю и плакать.
В Нью-Хейвен-Грин я уселся под раскидистым вязом и стал смотреть на стофутовые крепостные башни, окружавшие старый студенческий городок, стараясь представить себя по ту сторону. У меня ничего не получалось. Из всех мест, которыми я восхищался издалека, Йель казался самым неприступным. Через час я встал и медленно побрел назад к бутербродной. Бабушка и Шерил сердились, что меня так долго не было. Мама беспокоилась о моем рассудке. Она протянула мне подарок, купленный в сувенирном магазине, — ножик для вскрытия писем с эмблемой Йеля.
— Чтобы тебе было чем открыть подтверждение, что тебя зачислили, — сказала она.
Вернувшись в Манхассет, мы с мамой пошли в бар ужинать. Стив закончил ремонт, и бар теперь официально назывался «Пабликаны», став другим заведением, — более утонченным. В новое меню входили даже омары. За стойкой стоял дядя Чарли в брюках цвета хаки и кашемировом джемпере с вырезом в форме буквы V. Он тоже изменился. Дядя подошел к нашему столику поздороваться.
— Что с ним? — спросил он маму, качнув головой в мою сторону.
— Сегодня он влюбился в Йель, — ответила мать, — и решил, что любовь эта без надежды на взаимность.
— Бобо здесь? — поинтересовался я. Бобо и Уилбер могли меня ободрить.
— Пропали без вести, — ответил дядя Чарли.
Я опустил голову.
Дядя Чарли пожал плечами и направился обратно к барной стойке, нырнув в завесу из дыма. Мужчины обрадовались его возвращению и потребовали налить еще.
— Угомонитесь вы, бога ради! — сказал дядя. — Мне нужно позвонить.
