– Подожди. Я не то хотела сказать. Она всегда со мной приветлива. Ни разу не сказала и не сделала ничего неприятного. Но между нами есть отстраненность, и я не знаю, то ли это из-за меня, то ли что-то еще.
– Она так же хочет сблизиться с тобой, честное слово. Не хотел говорить, но она спрашивала меня про шрамы.
Я вскакиваю и стою перед ним с колотящимся сердцем.
– Что? Почему ты не сказал мне?
– Расстраивать не хотел. Она просто волнуется, вот и все.
Кроме Эда и Джиджи свои шрамы я показывала только Гэбриелу. Поначалу мне ужасно надоедало следить за тем, чтобы не закатывать рукава, покупать только то, что закрывает руки. Но мне так и не удалось придумать ни одного способа заниматься любовью, не обнажая рук.
Однажды вечером я усадила его и сказала, что нужно поговорить. Его лицо омрачилось.
– Что-нибудь не так?
Я покачала головой.
– Нет. Хочу кое в чем признаться. Мне страшновато.
– Что-нибудь вспомнила?
– Не совсем. Но не исключено, что когда-то я пыталась… причинить себе вред.
Он сдвигает брови.
– В каком смысле?
Я подняла рукав и показала ему руку.
Он потрясенно уставился на меня и не сразу нашел, что сказать.
– Эддисон… Бедная моя.
Я отодвинулась от него, сдерживая слезы.
– Я не помню. Но это явно было или временное помешательство, или болезнь, или я не знаю что.
Он вскочил, привлек меня к себе и крепко обнял.
– Ты не больная и не помешанная. Ты не знаешь, что произошло. Может, ты не сама это сделала.
– Конечно, сама, – пораженно сказала я и вытянула руки опять. – Посмотри. Такие раны человек наносит себе сам. Я почему-то не хотела больше жить. Что за кошмар заставил меня решиться на самоубийство?
– Не знаю, Эдди. Возможно, из-за этого ты и оказалась ночью на дороге: пыталась от чего-то убежать. Но ты выжила, ты не умерла, и я буду оберегать тебя.
– Ты не знаешь, что говоришь. Неужели тебя это не пугает?
– Пугает, конечно. И приводит в бешенство: уму непостижимо, как с тобой обращались, если ты захотела проститься с жизнью! Но все позади. Сейчас ты в безопасности. Больше всего я боюсь потерять тебя. Я люблю тебя, Эддисон.
– Любишь?
– Люблю.
Впервые я почувствовала, что кто-то меня видит, меня настоящую. Если он сумел разглядеть меня за шрамами, пробелами в памяти, кошмарами и не разлюбить, значит, и я его люблю.
И вот я стою рядом с ним и гадаю, добавилось ли у него опасений оттого, что Блайт заметила шрамы.
– Наверное, она подумала, что я психопатка. Скажи честно, ведь у меня в жизни и так довольно тайн. Она не хочет, чтобы мы поженились, так?
Он садится и тянет меня за собой.
– Ладно, ладно. Сначала она предостерегала меня. Сказала, мы слишком торопимся. И ее тревожит, что однажды ты внезапно вспомнишь все свое прошлое, другую семью и вернешься туда. Но мне все равно, кто что думает. Это моя жизнь.
Меня тоже последнее время тревожило, что я могу быть уже замужем. Вправе ли я начинать новую жизнь, не зная, что оставила в старой? Но об этих своих сомнениях я умалчиваю.
– Что ты сказал ей насчет шрамов?
– Сказал, что ты не помнишь, но что бы ни случилось в прошлом, это уже в прошлом, и, если ты вспомнишь, мы справимся с этим вместе.
Но я не могу успокоиться:
– И все-таки она не могла не ужаснуться.
Он кладет мне руку на плечо.
– Если и ужаснулась, то не тебе, а испытаниям, которые ты пережила. Но у меня есть свежая тема для беседы.
Он подхватил папку с кофейного столика и протянул мне.
– Я тут подумал, не переехать ли нам в дом попросторнее? Взгляни, отреставрированный таунхаус. Паркет, лепнина – все оригинальное. Из Фиштауна уезжать не придется, а места будет гораздо больше. В выходные открытый показ, можем пойти.
Я раскрываю буклет на первой странице и просматриваю фотографии. Взгляд останавливается на гостиной со светло-серым ковром, и меня вдруг начинает жутко, неостановимо трясти. В мозгу мелькает картинка: распростертое тело женщины в луже крови, которая пропитала серый ковер так, что он кажется черным. У женщины не хватает половины лица, кругом разбрызганы мозги. Рука сжимает разбитую лампу. Картинка исчезает так же быстро, как появилась. Сердце бухает у меня в груди, по лицу струится пот, хотя я дрожу от холода. Руки Гэбриела вцепились мне в плечи, и я слышу, как он произносит мое имя, но с трудом фокусирую взгляд на его лице.
– Эдди, Эдди, что такое?
Наконец я перестаю задыхаться.
– Я… я не знаю. Просто голова закружилась на минуту.
Я не могу рассказать ему, что видела, пока не пойму, что это значит. Но картина была такая реалистичная, словно не в первый раз ее вижу. Неужели это я такое сотворила? Закрываю глаза и пытаюсь вернуть образ, но безуспешно.
– Ты уверена, что все в порядке? Тебя трясет.
Я открываю глаза, делаю глубокий вдох и сглатываю.
– Ты не мог бы принести мне воды?
Он уходит на кухню, оглядываясь, и я заставляю себя улыбнуться, как будто волноваться не о чем. На самом деле я в полном ужасе. Я вспоминаю лампу – ее основание сделано из двух скрещенных клюшек для гольфа. Теперь я абсолютно уверена, что была в той комнате и видела все это. Вопрос в том, я ли убила женщину.
