– Бланш тебе не досталась, – возразила Эйнзли. – Ты отказался от нее, хотя любил ее. – Слова, которые она произносила, жгли ее огнем.
– Только не считай меня благородным рыцарем, – усмехнулся Иннес, – потому что с моей стороны о благородстве не было речи. Я не любил ее. Вот почему я почти без труда согласился отдать ее Малколму. Избавиться от нее, как от ненужной вещи. Но я так заигрался в великодушие, что поначалу ничего не замечал. – Он потер глаза. Вид у него сделался очень усталый. – Когда дошло до дела, мне хотелось одного: дать брату повод встать на мою сторону против отца. Если бы Малколм считал, что он передо мной в долгу за то, что я вернул ему любимую, он наверняка помог бы уговорить отца, чтобы тот отпустил меня из Строун-Бридж на моих условиях. Понимаешь, Эйнзли? – Иннес взял ее руки в свои. – Я оказался эгоистом во всем. Мой эгоизм стоил брату жизни. Теперь я ради Малколма обязан восстановить то наследство, которого я его лишил. Так я отчасти искуплю свою вину. Но счастья я не заслуживаю. Сегодня утром я вдруг понял, какой будет моя дальнейшая жизнь… Мне как будто показали, чего я лишил брата. Я не заслуживаю счастья – в отличие от тебя. Теперь ты понимаешь, почему я тебе это рассказал?
Как ни странно, Эйнзли все прекрасно понимала. Он нарочно отталкивал ее. Хотел внушить ей отвращение. Она же испытывала лишь небывалую грусть, потому что его трагическое признание изменило все и одновременно не изменило ничего.
– Я понимаю, что не могу сделать тебя счастливым, – сказала она, – но, если ты хотел, чтобы я презирала тебя, тебе это не удалось. Тогда вы все были очень молоды.
– Это не оправдание.
Судя по его тону, переубедить его было невозможно. Всего несколько месяцев назад Эйнзли охотно согласилась бы с таким доводом.
– Нет, оправдание, – возразила она. – Все мы ошибаемся из-за недостатка опыта. Если бы я любила Джона так, как мне казалось, может, он бы не умер.
– Смешно! Ты ведь знаешь…
– Теперь я знаю, что моя нерешительность тоже отчасти повинна в… ухудшении наших отношений, но тогда я ничего не понимала, – пылко возразила Эйнзли. – Теперь, благодаря тебе, я понимаю, что я никогда не была никчемной уродиной!
– Эйнзли, это он с тобой сделал…
– Нет! – решительно перебила его она. – Я не говорю, что Джон был безгрешен, но и обвинять во всем его одного нельзя. Мы с ним… не подходили друг другу, но, Иннес, откуда нам было знать заранее? – Она крепко сжала его пальцы, притягивая его к себе. – Я столькому научилась с тех пор, как приехала сюда! Я до сих пор чувствую себя виноватой и до сих пор о чем-то жалею, но прошлое уже не пожирает меня. Джон умер, и я ничего не могу с этим поделать, разве что постараюсь больше не допускать таких ошибок. Ты вправе сделать то же самое. Разве Малколм не хотел, чтобы ты был счастлив?
Иннес посмотрел на нее долгим взглядом:
– Не в том дело. Спасибо за то, что ты пытаешься меня подбодрить, но ты не можешь. Ты не понимаешь.
– Понимаю. – Эйнзли тоже встала. Все тело как будто налилось свинцом. – Ты вбил себе в голову, что я должна уехать, и мы с тобой обо всем договорились. Прошу тебя позволить мне остаться здесь только до того, пока я не… Есть вещи, которые я…
– Конечно. Необходимо убедиться в том, что последствий сегодняшнего утра не будет.
Она не сразу поняла, что он имеет в виду, а когда поняла, ей снова пришлось сдерживать слезы. Эйнзли повернулась к морю, надеясь, что удастся все списать на ветер.
– Несколько недель, – сказала она, думая, что этого срока хватит и чтобы измучить ее, и чтобы привыкнуть к неизбежному.
– Подождем до конца года, – сказал Иннес. – Конец и начало.
Она круто развернулась. На один ужасный миг ей показалось, что он над ней смеется, но лицо у него было таким же усталым и измученным, как и у нее. При мысли о том, что ему так же трудно, ей, однако, не стало легче.
– До конца года, – согласилась она.
Обратно шли мимо часовни. Они молчали. Каждый был погружен в свои мучительные мысли. И только когда они снова поднялись на террасу и оба разом остановились, Эйнзли вспомнила, что придумала насчет замка, но ей показалось, что сейчас не время делиться своими планами с Иннесом. Вместо этого она задала один из двух вопросов, на которые так и не получила ответа:
– Что с Бланш? Что с ней стало?
– Понятия не имею, – ответил Иннес после долгой паузы. В чем дело? Ему все равно – или, наоборот, совсем не все равно? Невозможно, чтобы он не знал, что с ней, ведь имение Глен-Вади меньше чем в двадцати милях от Строун-Бридж! – В Шотландию она так и не вернулась, – добавил он, видимо заметив ее недоверчивый взгляд.
– Разве ты не хочешь узнать, счастлива ли она?
Иннес равнодушно пожал плечами:
– Я не искал ее, и она, насколько мне известно, не пыталась связаться со мной по той же причине. Она тоже чувствует себя виноватой. Ей, как и мне, вряд ли хочется, чтобы ей напоминали о тех временах, а я и без того причинил ей достаточно горя. Не хочу воскрешать для нее прошлое. Понимаю, Эйнзли, тебе кажется, что так труднее, и все же прошлое лучше не ворошить.
