Тут он внезапно вспомнил, что убийство Мириам как раз совсем не планировал. Зато до мелочей просчитал убийство отца, так что его утверждение неголословно!
Анна прижимала пальцы ко лбу, будто у нее разболелась голова.
— Что с вами?
— Ничего.
Он подошел к стойке смешать ей коктейль; Гай встроил бар в стену возле камина, Бруно собирался сделать у себя дома точно так же.
— Откуда у Гая в прошлом марте взялись царапины на лице? — ни с того ни с сего спросила Анна.
Бруно обернулся. Гай уверял, что она не знает о царапинах.
— Какие?
— Не просто царапины — порезы. И синяк на голове.
— Я не в курсе.
— Он подрался с вами?
В глазах у Чарльза вспыхнул странный розоватый блеск. Анне не хватило лицемерия, чтобы улыбнуться. Сомнений у нее не осталось. Она чувствовала, что Чарльз готов броситься на нее, но не отводила взгляда. Если она сообщит о драке Джерарду, это докажет, что Чарльз знал об убийстве.
На лицо Чарльза вернулась улыбка.
— Нет, конечно! — рассмеялся он и сел в кресло. — В марте я вообще его ни разу не видел. Меня даже в городе не было.
У него вдруг стало нехорошо в животе — не от вопросов, просто нехорошо. А если с ним опять случится приступ, сейчас или завтра утром? Нельзя отключаться, нельзя, чтобы все это произошло на глазах у Анны!
— Думаю, мне пора, — пробормотал Бруно, вставая.
— Вам плохо? Вы как-то побледнели.
В ее голосе не было сочувствия. Способна ли на сочувствие хоть одна женщина, кроме его матери?
— Спасибо вам за… за гостеприимство.
Она вручила ему пальто, и Бруно, стиснув зубы, поплелся к машине, припаркованной вдалеке у обочины.
Спустя несколько часов в уже спящий, темный дом приехал Гай. Он бегло осмотрел гостиную, заметил окурок, брошенный в камин, сбитую подставку с курительными трубками на журнальном столике, вмятину на диванной подушке. Тут и там были неправильности, которые не могли создать Анна, Тедди, Крис или Хелен Хэйберн. Разве он не знал, что это произойдет?
Он побежал в гостевую спальню, не нашел там Бруно, зато увидел на тумбочке распотрошенную газету и несколько мелких монет, небрежно выложенных из кармана. За окном занимался рассвет, совсем как тогда. Гай развернулся спиной к окну, дыхание вырвалось из груди со всхлипом. Зачем Анна с ним так поступила? Именно сейчас, когда это невыносимо! Когда одна половина его находится в Канаде, а другая — здесь, в сжимающейся хватке Бруно! Бруно, который теперь избавлен от полицейского преследования! Полиция хоть немного держала его в узде! Но теперь он перешел все границы! Больше так продолжаться не может!
В спальне Гай опустился на колени у кровати и стал целовать Анну — испуганно, резко, порывисто, пока она не проснулась и не обвила руками его шею. Он зарылся лицом в одеяло на ее груди. Ему казалось, что вокруг бушует шторм и Анна — единственная тихая гавань в самом его центре, а ее ровное дыхание — единственный признак того, что где-то еще бьется жизнь в нормальном мире. Гай разделся, не открывая глаз.
— Я скучала, — были ее первые слова.
Гай встал у изножья кровати, сжав кулаки в карманах халата. Напряжение не отпускало, а шторм теперь собрался в самом сердце.
— Я приехал на три дня. Скучала, значит?
Анна повыше устроилась на подушке.
— Почему ты на меня так смотришь?
Гай не ответил.
— Я с ним всего один раз встретилась.
— Почему ты вообще с ним встречалась?
— Потому что…
Ее щеки стали такого же цвета, как розовое пятно на плече, где он поцарапал ее щетиной. Он никогда еще не разговаривал с ней таким тоном, и оттого, что Анна пыталась спокойно ему отвечать, Гай злился еще сильнее.
— Потому что он заглянул…
— Ему вечно неймется заглянуть! Или позвонить!
— Ну и что?
— Он спал здесь! — взорвался Гай, видя ее оторопь в едва заметном подъеме головы, в трепете ресниц.
— Да, прошлой ночью. — В спокойствии ее голоса ему слышался вызов. — Он приехал поздно, и я предложила ему остаться.
В Канаде у Гая возникала мысль, что Бруно может начать заигрывать с Анной просто потому, что она его жена, и что Анна не будет спешить поставить его на место — просто потому, что захочет вытянуть из него правду. Он не предполагал, что Бруно зайдет далеко, но даже сама мысль о его прикосновении к ее руке и причинах, по которым она это позволит, была мучительной.
— И он оставался здесь до вчерашнего вечера?
— Почему тебя это так волнует?
— Потому что он опасен. Он почти безумен.
— Я думаю, дело не в этом, — произнесла Анна тем же спокойным голосом. — Я не понимаю, почему ты защищаешь его. Почему не хочешь признать, что это он прислал мне то письмо и это он чуть не довел тебя до сумасшествия в прошлом марте.