Незримая война полностью

Святослав Медведев поясняет: «Есть такой механизм, называется детектор ошибок. Он начинает развиваться с детства, у ребенка его почти совсем нет, дальше с опытом приходит, что делать нельзя, а что – можно и нужно. Ребенку нужно говорить: «Ты утром вымыл руки, зубы почистил?» «Ах, нет, забыл». Дальше уже создается матрица утреннего поведения: чистите зубы, бреетесь, умываетесь. Это работа детектора ошибок, который «научился» и теперь знает, как надо. Данный механизм мешает гениальности, творчеству, потому что придумать что-то новое – значит пойти вразрез с детектором ошибок, а это трудно».

Принято считать, что все дети – гениальны. А дело в том, что у них практически не существует порогов дозволенного, они не знакомы с понятием «не может быть». Часто дети способны на самые неожиданные открытия, возможность которых ограничена лишь недостатком знаний. Однако ученые установили, что к тому времени, как мы приобретаем необходимые знания и навыки, детектор ошибок успевает надеть на нас шоры, лишающие способности слушать интуицию и выходить за пределы познанного. И лишь тем немногим, кому удается сохранить в себе ребенка, суждено совершать гениальные открытия!

Святослав Медведев:«Ведь как говорил Эйнштейн? Все знают, что это, допустим, делать нельзя, но находится один, который не знает. Мозг человека, если назвать его основную идею, – баланс многих сил. И если что-то его нарушает – это болезнь, отклонение от нормы. Даже само утверждение, что гений способен сделать то, на что не способен нормальный человек, означает, что он не такой, как все».

Быть не таким, как все, – это божий дар или приговор? Что происходит, когда мозг сам отключает детектор ошибок?

Родителям Коли Филиппова не сразу стало ясно, что их ребенок – не такой, как все. Мальчик получил в роддоме первую группу здоровья, хорошо прибавлял в весе и развивался в соответствии с медицинскими нормами. Однако, когда он немного подрос, стало ясно: Коля не похож на своих сверстников.

В отличие от многих детей мальчик запоминал очень большие тексты, например, Чуковского: «Федорино горе», «Бармалея». Все это происходило уже в два года. Но при этом он не мог высказать собственную мысль, желания, элементарно не удавалось попросить пить. Он говорил чужими фразами. Вместо того чтобы сказать «Ма, хочу пить», он говорил, как мама ему: «Хочешь пить?»

Мальчик стал часто просыпаться по ночам, его мучили кошмары, он стал все больше и больше замыкаться в себе и со временем вовсе перестал говорить. Единственным способом общения с миром стали рисунки.

Коля не мог сказать: «Мне не нравится этот человек». Однажды пригласили очередного врача, и ему очень не понравилась эта женщина. Она сидела с родителями на кухне, разговор занял часа три, в течение которых мальчик был один. Когда мама пошла наконец его проведать, то увидела, что он сидит на кровати, перед ним подушка и на ней нарисован портрет этой женщины с какими-то страшными зубами, огромными глазами, волосы дыбом и изо рта торчат клыки.

Потеряв спокойствие и сон, родители обивали пороги больниц и научных центров, пока однажды не услышали страшный диагноз – аутизм.

Мария Бабурова: «Я уже вся в слезах, говорю: «Ну как же так может быть, чтобы ребенок был сумасшедшим? Ведь аутизм – это сумасшествие… И что же мне теперь делать?» Они сказали: «Любите его. Это все, что вы можете сделать». И давали какие-то лекарства».

Тогда о подобном заболевании в Советском Союзе практически ничего не знали. Первые центры по изучению этого странного нарушения головного мозга появились в США, где и было установлено, что аутизм – это вовсе не слабоумие.