– Перфектно, – похвалила я. - С ключом что делать будем? Я до ночи домой скорее всего не вернусь.
– Тоже мне печаль. - Мальчишка засунул руку под головной платок и достал из волос шпильку. – У тебя их в сундуке мешочек целый.
На том и порешили, мой путь лежал в приказ к Волкову,так что с Мишкой было почти по дороге. Деньги он завернул в тряпицу и по-бабьи схоронил за пазухой, не забыл прихватить найденную в кладовке суму.
– Все-то ты, Ржавый, отыскать в чужом доме мастак.
Пацан хмыкнул:
– Долго ещё при мне повадки воровские останутся.
На рыночной площади мы уж собрались попрощаться, но приветливое:
– Прекрасное доброе утро, Евангелина Романовна, - заставило меня вздрогнуть.
Господин Волков приподнял шляпу в приветствии:
– Едва не разминулись.
Карие глаза пристава уставились на Мишку,тот девичьи покраснел и принялся ковырять носком валенка снег. Я вздохнула. Делать теперь что? Ряженого моего представлять?
– Доброе утро, ваше высокоблагородие, - начала осторожно.
– Позвольте отрекомендоваться, - присел Мишка в книксене, - горничная Εвангелиночки Романовны… Михайлина.
Я похолодела. Что он несет? Но пацана несло дальше:
– Незамужней девице в присутственное место одной являться никак нельзя,тетушка ейная, хозяйка то есть, Захария Митрофановна в отъезде, вот Миху свою верную барышня и прихватили для соблюдения приличий.
– И когда же ты, отважная защитница, в Крыжовень прибыла и откуда? - спросил сыскарь , если его и фраппировала разговорчивость прислуги, виду он не показал.
– Так известно откуда, - подмигнул Ржавый, - из утробы матушкиной, годков уж… А правду Евангелиночка Романовна сказывала, что у барышень возраст спрашивать неприлично? Местная я, ваш бродь, тутошняя, только не городская, а деревенская, губешкинской Дуньки троюродная сестра со стороны батюшки,только не Мирона, который семь год тому помер , а…
– Достаточно! – прервал Волков разошедшегося пацана.
Но каков молодец! Приемчик маскарадный на отлично исполнил, заморочил мистера Грегора, с мысли сбил, свою же оплошность замазал.
Григорий Ильич отдышался и молвил приветливо:
– Ты, Миха, домой, пожалуй, ступай, нынче честь и приличия барышни Попович я самолично блюсти обещаю.
– Да уж знаем мы эдаких блюстителей, - фыркнул Мишка, - наблюдут, а после нас замуж брать никто не захочет.
Волков уверил, что с замужем все сложится у нас обеих непременно. Что-то меня в нем тревожило, я даже носом потянула, принюхиваясь. Манеры Григория Ильича со вчерашнего дня изменились, не разительно, но вполне ощутимо. Попахивало в морозном воздухе эдаким мужским амбре, расчетливым феромонным опылением. Ну это так, метафорично выражаясь. Если же рассмотреть все в физической плоскости, дистанции приемлемой со мною Волков не держал, стоял в полушаге, развернувшись корпусом, даже беседуя с «горничной», склонялся ко мне. Демонстрация явного мужского интереса. Мамаев у нас в эдаких пантомимах мастак, он хвастался, что слабый пол на них неосознанно реагирует, телесно, что-де нам от пращурок наследие досталось, ещё с диких времен.
Отодвинувшись, я сказала:
– Ну что ты, милая, упрямишься? Или господин пристав немедленно предложение руки и сердца должен мне сделать?
Мишка, войдя во вкус, не возражал, пришлось хмуриться угрожающе и шипеть.
– Ну и ладно, – вняв намеку, вздохнул парень. - По базару только пройдусь. Только вы, ваш бродь, Евангелиночку Романовну домой в целости и сохранности возвратите.
И он ушел. Хорошо ушел шут балаганный, по-девчачьи семеня.
– Вы завтракали? - спросил Григорий Ильич, предлагая мне локоть. - Признаюсь, сам я не успел,и сейчас не отказался бы от чашечки кофе.
Решив, что опознание подождет , а наладить контакт перед сделкой будет нелишним, я взяла его под руку:
– Составлю вам компанию с превеликим удовольствием.
Прогулочным шагом отправились мы в ближайшую ресторацию, вызывая любопытство прохожих. На нас глазели, особенно, почему-то, на меня. Причина неожиданной популярности выяснилась, когда поравнялись мы с витриной «Фотографического храма искусств Ливончика». За отогретым для лучшего обзора стеклом красовалась портретная карточка изрядных размеров. Уж чем гнум ее раскрашивал, я даже не догадывалась, но волосы рыжели, глаза зеленели , а ланиты с устами розовели самым призывным образом. Это была я.
«Вот ведь гешефт-махер уездный, с меня денег взял как положено, теперь еще процент с куафюров стребует», – подумала я беззлобно, способствовать личиною чужой коммерции было мне не впервой.
Григорий Ильич замедлил шаг, сравнил портрет с оригиналом, вздохнул притворно:
– Разобьете вы, Евангелина Романовна, горячие сердца крыжовеньских кавалеров, эдак мне скоро придется с их ордою за ваше внимание сражаться.
– У меня, Григорий Ильич, жених в Мокошь-граде имеется, - попыталась я задавить флирт в зародыше.
– Наслышан уже из ваших же уст. - Карие глаза смотрели на мой рот.
Меня бросило в жар. Наболтала в бреду всякого, целоваться еще лезла. Хорошо хоть по имени Крестовского не называла.
– Расскажете за завтраком?
– Что? - стряхнула я слабость.
