– Я думаю… Я боюсь, мы уезжаем. Мэттью не очень хорошо себя чувствует.
Я показал на него, но он уже спустился по ступенькам на подъездную дорожку и приказывал одному из молодых людей у входа подогнать нашу машину.
Мама пристально посмотрела на меня, ее глаза шарили по моему лицу, пытаясь понять, что не так.
– Ты выглядишь… напряженным. Что-то случилось?
Я оглянулся на ступеньки и дорожку. Титус и Мэттью стояли по-отдельности в ожидании машины, Титус сердито пинал гравий.
Мама тоже их увидела.
– Что происходит? Титус в порядке? Он выглядит расстроенным.
Я покачал головой:
– Все хорошо. Он… просто напряженный день.
Мама выглядела справедливо озадаченной моими словами. Хруст гравия объявил о прибытии нашей машины, за ним последовал звук открывающихся дверей.
– Чарли! Быстро! – крикнул Мэттью.
– Извини, мне надо идти, – сказал я маме. – Это просто Мэттью. У него болит голова или что-то такое.
Я отвернулся от нее и начал спускаться по ступенькам.
– Если ему так плохо, может, не стоит садиться за руль?
Голос не принадлежал моей маме. Это сказал кто-то другой. Я обернулся. Из дома вышла Рейчел с бокалом шампанского в руке. Что-то в ней моментально насторожило меня. До некоторой степени так было всегда, но сегодня будто усилилось. Ее глаза блестели, лицо было внимательное и любопытное, и у меня появилось странное ощущение, что она понимает в происходящем больше, чем любой из нас.
Решив игнорировать ее, я повернулся к маме и сказал:
– Прости. Я позвоню тебе позже.
Я отвернулся, спустился по ступеньками и сел в уже заведенную машину. Мэттью ничего не говорил, пока я закрывал дверь и пристегивался; он просто быстро развернул машину и разогнал ее до скорости, которая казалась превышающей. В зеркале заднего вида я видел, как мама вернулась в дом. Но другой силуэт на несколько секунд задержался на верхней ступеньке.
Рэйчел стояла на фоне особняка Эштонов, залитого потусторонним светом алого заката, и смотрела, как мы уезжаем.
__________
Поездка домой выдалась напряженной и полной ругани Мэттью и Титуса, которые кричали и огрызались друг на друга. На по-настоящему опасную почву это зашло, только когда Мэттью снова упомянул биологического отца Титуса. Титус, который настаивал, что со стороны Мэттью было очень неправильно прерывать его секс с Пиппой, сказал, что это «лицемерие» и что он уверен, что мы оба в свое время поступали и хуже. Я увидел, как побелели суставы Мэттью, когда он стиснул руль и ответил:
– Я просто хотел бы, чтобы ты контролировал себя во время семейных выходов. Мы были на годовщине свадьбы Эштонов, а не на школьной тусовке в каком-нибудь клоповнике.
Титус фыркнул:
– Теперь ты говоришь как сноб.
– Я также заметил, что ты был без презерватива. Как можно быть таким глупым? Ты же смышленый, умный, здравомыслящий. Ты понимаешь, как рискуешь?
В зеркало я увидел, как Титус покраснел.
– Я серьезно не думаю, что у Пиппы ВИЧ или…
– Я говорю не про чертовы ЗППП, я говорю про беременность. Вот так и совершаются ошибки. Ошибки, способные сломать жизнь. Молодые люди ведут себя безответственно, совокупляясь без защиты…
– Ты имеешь в виду ошибки вроде меня? – теперь Титус кричал, и из его глаз выкатилось несколько слезинок. – Ты говоришь, что из-за того, что я веду себя как любой мальчик моего возраста, я каким-то образом вырасту в плохого наркомана, как мой отец? То есть ты думаешь, было бы лучше, если бы я никогда не рождался?
– Да Бога ради, я говорю не это, – сказал Мэттью и резко вильнул машиной, так что пришлось быстро реагировать, чтобы остаться на своей полосе.
– Останови на обочине, когда будет можно, – твердо сказал я.
– Что? – спросил он, бросив на меня взгляд, словно только что вспомнил о моем существовании.
– Я серьезно. Тебе нельзя за руль, когда ты так злишься.
Через несколько минут мы поменялись местами и продолжили нашу поездку в тишине, нарушаемой разрозненным шмыганьем Титуса, у которого был зажатый вид человека, старающегося не заплакать в открытую.
Меня беспокоило, когда мы с Мэттью наконец найдем время поговорить наедине, чтобы докопаться до причины, вынудившей его так отчаянно стремиться покинуть праздник еще до того, как разразилось все это дело с Титусом. Но возможность представилась быстрее, чем я ожидал. Стоило нам повернуть на Карлайл-сквер и заглушить двигатель, Титус вышел из машины и сказал, что идет спать и не хочет разговаривать. И протопал по ступеням на верх, не успели мы закрыть входную дверь.
Мэттью повернулся ко мне, теплый свет из коридора упал на его гладкую, идеальную кожу. Мне внезапно захотелось подойти к нему, обнять, сказать, что, чтобы ни случилось, все как-нибудь утрясется. Но я этого не сделал. Что-то меня остановило. Может быть, это потому, что я чувствовал, как меняется все между нами. А теперь я чувствовал, что мне откроется что-то судьбоносное.
– Идем в гостиную, – тихо сказал он.
