– Ты знаешь, о чем я. Вы больше не трахаетесь. Уже сто лет.
Я почувствовал, как к лицу прилила кровь, и меня затопила смесь паники и тревоги, и без того готовая вырваться наружу.
– Это не твое… и откуда тебе знать про нашу сексуальную жизнь?
– Мы живем под одной крышей! Это не такой уж огромный дом. Моя комната рядом с вашей.
Перед глазами замелькали картинки. Я прикасаюсь к Мэттью, а он отодвигается. Тот раз, когда я попытался присоединиться к нему в душе, а он вышел. Он неделями не прикасался ко мне по-настоящему. Наша короткая попытка заняться сексом в Нью-Йорке, но мы выбрали сон до того, как зашли слишком далеко. Я пытался делать вид, что ничего не происходит, ничего между нами не изменилось. И вот наш сын-подросток доказывает, что мои усилия поддерживать видимость благополучия пропали даром.
Я подумал сказать ему, что мы делали это тихо или когда его не было дома, но мысли о том, чтобы даже поднимать эту тему, вызывали тошноту. И, конечно, это была бы ложь. Сплошная ложь. А я ненавидел сплошную ложь. Но прежде, чем я придумал достойный ответ, Титус ушел, топая по лестнице, и хлопнул дверью в ванную. Я услышал гул включившегося водонагревателя.
Мне потребовалось время, чтобы найти совок и щетку – не привычная для меня территория – и я как раз закончил подметать последние осколки стекла, когда услышал шум на лестнице. Около двери в кухню стоял Титус, одетый в свежую рубашку и чиносы, хотя пока без носков и обуви.
– Я пришел извиниться.
Он произнес это отрывисто, по-деловому, как будто пункт в списке дел, который ему не хотелось выполнять, но он знал, что надо.
Я вздохнул, выкинул стекло в мусор и отложил инвентарь для уборки.
– Все хорошо. Прости, что разозлил тебя.
Хоть я и не смотрел на Титуса, но слышал его дыхание. Он явно хотел сказать что-то еще.
– Мне не следовало говорить такое… про тебя и папу и… ну… я не думаю, что вы как священники.
Вопреки здравому смыслу, это меня рассмешило.
– Приятно это слышать. Я не осознавал, что наши… проблемы так заметны.
Несколько мгновений мы оба молчали, затем я снова заговорил, на этот раз о том, что только что пришло мне в голову.
– Когда ты сказал… ну… ты намекнул, что тебе слышно. Из нашей комнаты. Ты слышишь все отчетливо?
Теперь пришла очередь Титуса краснеть.
– Немножко. Но все нормально. Мелани постоянно слышит свою маму и отчима.
Я покачал головой:
– Я не об этом. Я имел в виду… тебе слышно, как мы разговариваем?
На его лице промелькнуло странное выражение.
– Ты обвиняешь меня в подслушивании?
Не желая спровоцировать его снова, я успокаивающе взмахнул рукой.
– Нет-нет, вовсе нет. Я просто… я беспокоился… ты слышал наше обсуждение в субботу ночью… в начале?
Я отчаянно пытался вспомнить ту ночь, призрачное состояние первых предрассветных часов, когда я вернулся после своей прогулки по улицам, поднялся наверх и сказал Мэттью, что понял, что он сделал. Разгадал его ложь. Играла ли у Титуса музыка? Или я в полнейшем ужасе момента совершенно о нем забыл?
– А что? – спросил Титус, все еще странно гладя на меня. – Вы говорили обо мне?
Вот это вопрос. Потому что, с одной стороны, именно о Титусе мы и говорили. О том, как он избежал почти верной смерти. Как был спасен. А кто-то другой не был.
Я открыл рот, глубоко вдохнул и сказал:
– Если ты что-то слышал, ты можешь мне рассказать.
Наши глаза встретились, и на мгновение я подумал, что увидел в них что-то – напряжение, резкость, что-то суровое и решительное, охраняемое и неприступное. А может, мне просто показалось. Когда оглядываешься назад, сложно не давать последующим действиям повлиять на твой взгляд на события. По правде говоря, может быть, ничего в глазах Титуса не выдавало скрытого знания. На деле же, он не успел мне ответить, потому что в дверь позвонили и он пошел открывать.
Из кухни я видел, как Пиппа Эштон, слава Богу одна, шагнула в прихожую, моментально вычислила мое присутствие и быстро отвела глаза. Она выглядела, как после модной фотосессии для «Барбери» и остановилась, только чтобы повесить пальто.
