Жаль, что меня никогда не увлекали динозавры. Было бы очень просто стать второй мамой.
Мама пила кофе, чашку короновала большая шапка из взбитых сливок, их она поддевала ложкой.
— Мам, — сказала я. Она не отреагировала, продолжала печатать, только чуть нахмурилась.
— Мам!
Тут мама подняла на меня глаза, очки съехали с ее носа, выражение лица сначала было растерянным, потом стало строгим.
— Явилась, — сказала она.
Строгость у мамы получалась не очень хорошо, по Брехту, а не по Станиславскому.
— Привет, — сказала я.
— Тоня омлет приготовила, иди поешь, — сказала мама, сложив руки на груди.
— Ты злишься?
— Да, — ответила она, стягивая очки, потерла глаза и нащупала на столе пачку сигарет. — Да, я злюсь, а ты как думаешь? Ты могла предупредить хоть кого-нибудь? Хотя бы Катю, зачем нам вообще Катя, Господи?
— Я думала, вы не против, раз уж Толик у нас живет.
— Твой папа в долгу перед Толиком, — сказала мама. — Он его не выгонит. И никто не против, если ты общаешься с ним, просто не надо пропадать до ночи, вот и все.
Мама помолчала, взглянула на экран компьютера. Роль взрослой давалась ей нелегко.
— И, если хочешь знать, Толик в качестве друга не очень-то тебе годится.
— Почему? — спросила я. Мама помолчала.
— Он добрый, — сказала я. — Мы ездили в Вишневогорск, помогать людям.
— Он рассказывал, — ответила мама.
— Тогда почему? — спросила я.
— Потому что я знаю его лучше, чем ты, — сказала мама, закуривая. Движение вышло нервным, ярким, почти театральным. Мама глубоко затянулась, подалась назад, чтобы открыть окно, едва не свалилась со стула.
— Давай я сама.
Распахнув окно, я вдохнула влажный, холодный воздух. Сегодня осень стала гуще, сильнее. Непобедимое движение времени.
Я развернулась к маме. На маме был махровый халат с героями "Земли до начала времен", в который она зябко куталась. Ноги у мамы были голые, она то и дело поджимала пальцы с красными ногтями, терла пятки друг о друга.
— Хорошо, — сказала я. — Так ты считаешь, что он плохой человек?
Мама молчала.
— И что поэтому нам не стоит общаться?
Она взяла ложечку, поковыряла шапку из сливок, так похожую на облако.
— А что, — спросила я. — Папа тоже слишком плох, чтобы быть моим папой?
— Это другое, Рита, — наконец, ответила мама. — Твой папа — совсем другое дело.
Но я не понимала, почему. Выходило, что мой папа тоже убивал людей ради денег. Прямо как Толик.
— Почему?
— Потому, что он твой отец.
Мы помолчали. И я вдруг поняла, что мама в самом деле считает, что мои чувства к Толику — наивное любопытство, что я не могу в него влюбиться. Как не влюбилась когда-то она.
Мама не считала, что он нравится мне, как мужчина. Она понятия не имела, что я чувствовала вчера, в автобусе, как я к нему прикасалась. Не знала мама и о том, что мы делали в Вишневогорске, в каких были местах. Она не знала, что мы с Фимой пили водку, и я отдала Фиме свой мобильный.
Вдруг меня осенило, что необходимо передать Фиме зарядное устройство. Чтобы она могла крутить "Земляничные поля навсегда" столько, сколько захочет.
Мама сказала:
— Я давно знаю Толика.
Из этого, вероятно, должен был получиться какой-то вывод, но я не могла его озвучить в связи с недостатком информации, а мама ничего больше не говорила.
— Мы просто подружились, — сказала я. — У него интересная философия, и он помогает людям. И меня берет с собой. Считай, что я занимаюсь благотворительностью.
— Твой папа не волнуется, — сказала мама. — Потому что он — мужчина. Говорит все то же самое.
Может быть, подумала я, мой папа просто больше похож на меня.
— Не понимаю, о чем ты.
Я подошла к ней, положила альбом на стол, взглянула через мамино плечо на экран компьютера — сплошные графики, схемы и ссылки.
Я сказала:
— Ты думаешь, он сделает мне что-то плохое?
Мама засмеялась.
— Нет, конечно, нет. Толик — друг твоего папы. И он очень любит меня. Меня, скорее, пугает, что с ним ты попадешь в историю.
Вчера я попала в такое количество историй, и мне так понравилось, что сердце мое до сих пор билось по-особенному.
Конечно, я не собиралась от всего этого отказываться.
Я сказала:
— Мне нужна твоя помощь. Мы были у одной девушки, она больна раком. У нее такой огромный живот и совершенно лысая голова. И она делает такие чудесные вещи.
Я раскрыла перед мамой альбом.
— Такой психодел семидесятых, правда?
Мама листала альбом, на мозаики Светки она смотрела завороженно, с суеверным испугом и восхищением. Ее аккуратный пальчик скользнул по чешуйкам.
— Удивительно! — сказала мама. — Вот это чувство цвета.
— И орнаменты такие архаические, — сказала я. — Мне тоже так нравится. Мам, а, может, можно устроить ей выставку?
— Цветочек, у нас музей естественной истории.
Я легонько улыбнулась. Мне повезло знать кое-что из того, что мама не знала. Она долистала до динозаврика, мозаики, из которой выступал зеленый силуэт тираннозавра. Мама вгляделась в него, радостная, отвела руку с альбомом, вновь приблизила его к глазам.
— Вот, — сказала я. — Смотри, как в тему.
Мама нежно улыбнулась, погладила чешуйчатого, орнаментального и в какой-то степени монументального зверя.
