«Скажем, за годы работы я сделал так много проектов, что уникальные проекты в природе просто закончились, проекты начали повторяться. Приходит новый проект, а я вижу, что он не новый. Такой уже был…»
«Или, к примеру, жена… – Рядом с Ивановым плюхнулся мяч, его подобрали и кто-то весело закричал. – …Как и все известные мне браки, наш строится на том, что я кладу вещи на одни места, а жена находит их и перекладывает на другие. Вначале это бесило, в наших отношениях был какой-то нерв… Но потом я стал фрилансером, и мне стало плевать, потому что вещей у меня нет, я их не использую. А жена всё равно каждый день что-то перекладывает. Я видел. Она хорошая, но как-то всё это бессмысленно…»
Сквозь закрытые веки Иванов видел зелёный свет, пронизывающий маслянистую воду, и ему чудилось, что свет тоже смотрит на него.
«Так ради чего ты живешь, Иванов? – спрашивал свет. – Что держит тебя на плаву?»
– Чего ты тут разлёгся?
Иванов резко открыл глаза (оказалось, от берега его отнесло уже метров на шесть). Чужая тётя обращалась к чужому малиновому дяде, а дядя плавал лицом вниз и пускал пузыри. Похоже, в этом положении он провёл довольно длительное время.
Дядя привлёк внимание Иванова. Что-то в нём было такое, что заставило сердце Иванова биться чаще. Иванов почувствовал, что близок к разгадке.
– Коль?.. Да что с тобой?.. Ты что…
«…Пьяный?!» – с расцветающим в груди восторгом договорил за тётю Иванов.
Яростно болтая плечами, Иванов выпустил кисти рук вперёд.
«Пьяный!.. Ну конечно!.. Как я мог забыть?!»
Всё встало на свои места. Бессмысленный быт, бессмысленный труд, жизнь, направленная на бесконечное повторение самое себя, – всё выстроилось и собралось в стройную и завершенную конструкцию, всё обрело цель.
«Я знаю, кто я».
«Я знаю, зачем это всё».
Мощный, невероятно развитый указательный палец правой руки, которым Иванов по шестнадцать часов в сутки крутил ленту, вспенил воду. Левая кисть тоже не отставала, подруливала, делая привычные движения Ctrl+C, Ctrl+V.
Через минуту Иванов был на берегу, через две звучно крякнул и поставил пустой стакан на стойку.
– Вам повторить? – Бармен провел ладонью по лицу – от игры солнечных лучей ему на мгновение показалось, что бледный славянский простофиля у стойки излучает волнующий зелёный свет.
– Повторить, – уверенно кивнул Иванов, любуясь своим огромным, как у манящего краба, рабочим указательным пальцем. – Повторить. Повторить, повторить, повторить.
Здравствуй, дружок!
Я рад сообщить, что с сегодняшнего дня твой дом присоединяется к моей ежегодной программе «Моемся лапой вместе с мэром».
Когда я был маленький, у меня был ручной кай’а-у мар. Я звал его Эккенре. Как у всех кай’а, у Эккенре была острая унг и густые черные или-у. Когда охота была удачной, я кормил его жиром тэ.
В год Совы в наше стойбище пришла беда. Солнце высохло, как грудь сылы, маленькое слабое Дюрюм не взошло летом, голод и чёрная язва косили И. Бесконечная ночь обняла тегернэ.
Мы съели мать.
Отец сказал – съедим кай’а-у мар. Он был очень слаб. Я отнял у него нож.
– Эккенре, – сказал я, – вьюга и метель ягды. Огонь погаснет. Ты и я остались. Некого больше есть.
Кай’а-у мар сел у отто (он тоже был слаб), зачерпнул затаи’ма и стал мыть свои или-у. Когда закончил, сказал – я готов.
Прошло много ы. Столько ы прошло, что и не сосчитать.
Теперь я не младший цукум-тэ в стойбище И, я твой мэр. Голова моя побелела.
К двум вещам не привыкну. Первая – Солнце здесь показывает и прячет свой Дюрюм триста раз в год, как беспутная дочка Сиги Куле’хэ. Рябит в глазах. А вторая – твоё нытьё, мой дружок, когда в память о милом Эккенре я выключаю тебе горячую гэвээс.
Милый Эккенре, знал ли я, там, в холодном чуме, когда на камне для раскалывания костей ты отдавал мне своё тепло, что в далекой Мо-ау я буду растить пластиковые вишни и выкладывать камнем дорожки нарт’менгэ?
Так что мойся лапой, мой неискренний друг, плачь и мойся лапой вместе со своим мэром, как много ы назад мылся единственный, кто любил меня.
Через две недели включу назад тебе твой гэвээс.
Жгло щёку. Митрич проснулся и отёр лицо – солнце давно перекатило через крышу сарая и кроны яблонь и теперь висело гораздо ниже, чем желал увидеть Митрич. Мир был грозен и лилов.
«Представляю, что сейчас во входящих делается!»
Помогая руками, оглушённый Митрич перевернулся и рысцой поскакал из кустов искать зарядку, но, и метра не сделав, уткнулся в цветастый подол – две бабы в огороде тэгали еду.
– Морковь пропустила, – строго сказала старая, укоризненно глядя на Митрича.
– Извиняй, Марфуша.
Молодая баба вернулась и затэгала морковь, после чего тоже посмотрела на Митрича.
– Чего вылупились, курвы? Фриланс идёт!
– Чёй-то он у тебя на четырёх ногах идёт? – не испугалась Марфуша.
– Уработался, аж батарея села. Есть концы от андроида?
– Не держим.
– Тогда чего скалитесь? – осерчал Митрич. – Сдриснь с дороги!
– И-их, милый, – всплеснула руками Марфуша, отходя, однако, с тропинки. – Раньше б знать!
– Чё тебе знать, падла?
– Да что у нас в кустах у сортира коворкинг открылся!..
