Но никто так и не появился. Раз в два дня заглядывал Адам. Он рассказал, что звонил папе в Чили и сообщил о маминых угрозах, а также о моих планах относительно Вермонтского университета. Однажды вечером он появился в квартире с парой громадных сэндвичей, купленных в ближайшем итальянском гастрономе, и упаковкой из шести бутылок «Карлинг Блэк Лейбл». Адам передал мне, что отец был очень рад, узнав о моем возвращении к учебе, и обещал оплатить все расходы. Еще папа просил мне напомнить о десяти тысячах долларов — компенсации, которую он выбил из государственных служб в Дублине, — которые лежали на депозите в «Чейз Манхэттен Бэнк» на 42-й Ист-стрит и ждали меня на случай, если я захочу купить подержанную машину или еще что-нибудь.
— Последнее, что мне сейчас следует сделать, это сесть за руль, — призналась я Адаму. — Слишком уж сильно искушение разогнаться до восьмидесяти миль в час и врезаться в ближайшую стену.
Адам закашлялся.
— Я что-то не то сказала? — спросила я спокойным голосом, изображая воплощенное благоразумие.
Не дождавшись ответа, я оглянулась. Адам стоял опустив голову и чуть не плача.
Я схватила его за руку:
— Прости…
— Я так хочу тебе помочь, — прошептал мой брат. — И ничего не выходит.
— Ты мне помогаешь.
— Не ври мне. Я никому не способен помочь. Прав папа: я никчемный человек.
— Помнишь старую поговорку, что, когда утешаешь того, кто попал в беду, своя собственная беда кажется легче?.. Пусть даже на час-другой, но все же… Ты совсем не никчемный. Не слушай отца. Ему просто нравится к тебе придираться.
— Если я отвезу тебя в Берлингтон, ты зайдешь в медпункт колледжа, как только мы приедем?
Я поняла, что не имею права отказаться. Потому что, возможно (шансы невелики, но они есть), это поможет моему бедному одинокому брату — человеку, которого я все еще не до конца знала и не совсем понимала, — почувствовать себя немного менее никчемным. Я должна была согласиться, чтобы заставить Адама поверить в то, что он в кои-то веки чего-то добился с тех пор, как отказался от своего любимого хоккея… в его жизни слишком мало было выигрышей.
— Хорошо, я схожу к медикам, обещаю.
На следующий день мы добрались до Берлингтона, и оба остановились у Рейчел, хотя Адам и жаловался, что ему некомфортно рядом с этой «блаженной». В тот же день я действительно зашла в медпункт колледжа, объяснив, что я сюда переведена и приступаю к занятиям на следующей неделе. Я рассказала фельдшерице, что случилось со мной несколько месяцев назад, и пожаловалась на бессонницу, из-за которой спала не больше двух часов в сутки. По ее настоянию я разделась и показала шрамы на спине, после чего она со всей ответственностью взялась за меня. Сняв трубку, она тут же связалась с врачом. Доктор Джеллхорн — так звали доктора — согласилась принять меня в тот же день. Адам отвез меня к ней в кабинет. У нее я провела больше часа. За это время доктор организовала для меня встречи с другими специалистами и выписала два рецепта на лекарства от бессонницы и панических атак.
Когда я вышла из кабинета, Адам чуть улыбнулся:
— Ну, что скажешь?
— Она сообщила мне худшую из всех возможных новостей.
У Адама вытянулось лицо.
— Худшая новость из всех возможных? — ошеломленно переспросил он. — Что она тебе наговорила?
— Она сказала, жить буду.
Случается, что именно в стрессовой ситуации все встает на свои места. Когда чувствуешь себя в полном загоне и уже ничего не понимаешь, организм порой мобилизует какие-то силы, готовый, чего бы это ни стоило, пережить следующие шестнадцать часов бодрствования.
Когда я вторично появилась у доктора Джеллхорн, она спросила, сплю ли я. Я ответила, что прописанные ею таблетки сработали — меня практически вырубало. Но наутро часто я просыпалась с ощущением, что голова превратилась в телевизор без антенны — сплошные помехи. Доктор покачала головой: «Это не очень хорошо, Элис», — и предложила мне попробовать новомодный препарат валиум, он же бензодиазепин, способный и наладить сон, и снять тревожность. Как и с любым новым лекарством, нужно было настраиваться на полосу проб и ошибок. Мне хотелось послать все к черту и вообще отказаться от любых лекарств. Конечно, я понимала важность сна, и мне даже нравилось странное густое облако, которым окутывал меня дарвон. Но сейчас я училась на дневном отделении и в первом семестре взвалила на себя целых пять учебных курсов, а снотворное пагубно сказывалось на концентрации внимания. Однако валиум оказался более эффективным. По ночам он погружал меня в глубокий сон, зато днем оставлял голову намного более ясной. Две чашки кофе и бег трусцой помогали полностью очистить голову от ночной мути. Но мне не нравилась роль валиума, этого «маминого маленького помощника»[98] в дневные часы. Итак, с одобрения доктора Джеллхорн в часы бодрствования я принимала таблетку, только если чувствовала, что меня начинает сильно трясти.
