Поэтому на базе никого, кроме нас нет. Толстый предъявляет путёвки начальству, представленному полупьяным сторожем, и через полчаса мы поселяемся в маленьком домике, состоящем из нескольких отдельных номеров, душа и туалета. Всё довольно уютно, настроение хорошее, а значит праздник обещает быть душевным и приятным.
Кодла собирается в самой большой комнате, которую мы сообща нарекаем гостинной и решаем устраивать посиделки именно там.
Производится ревизия привезённых продуктов и спиртного. Составляется приблизительное меню. Мы притаскиваем столы из других номеров, сдвигаем их, застилаем одной из простыней вместо скатерти. Девчонки шуршат, накрывая на стол. Мужская половина занята решением важного вопроса – как правильно раздерибанить спиртное на всё время нашего пребывания. Оказывается, что, кроме всего прочего, в наличии имеются напитки, которые живым людям употреблять нельзя ни в коем случае.
Это бутылка пойла с символическим названием "СТРУГУРАШ" молдавского производства. Старшее поколение должно помнить этот ужас, который ломает самых стойких и мужественных. Ещё обнаружилась бутыль спирта, похищенного Толстым на производстве. Спирт отдавал какой-то мертвечиной, и его даже нюхать было опасно для здоровья.
Баловник Палыч принялся экспериментировать. Он слил опасные напитки в одну ёмкость и стал наблюдать за бурной реакцией, гадая, взорвётся ли бутылка. Народец залёг кто где, прячась от продуктов взрыва, но ёмкость оставалась целой и невредимой. Палыч разочарованно вздохнул, прикидывая, на что можно было бы этот яд употребить.
Вдруг в дверь постучали. Потом она сама собой приоткрылась и впустила сначала густой перегар, а потом человечка с пористым фиолетовым носом, обширной потной лысиной и посоловелыми свинными глазками. Этот симпатяга оказался тем самым сторожем, который нас поселял. Он решил, что пришло время проведать отдыхающих, спросить, не нужно ли чего, а заодно и проверить, не обломится ли бухнуть на халяву.
Выслушав длинное путаное поздравление от аборигена, мы поблагодарили, и спросили, не откажется ли он выпить за святое
Рождество. Как и следовало ожидать, сторож не отказался.
– Мы… эта… завсегда, значить, готовы… – забормотал он, источая густой самогонный дух и икая от благодарности.
Глаза у Толстого загорелись зловещим огнём, он метнулся к фляге с чудо-напитком, сотворённым мерзавцем Палычем, быстрым точным движением налил до краёв большую железную кружку и поднёс её нашему гостю. Тот благодарно крякнул и принялся тянуть в себя огненную воду жадными торопливыми глотками. Впечатлительные девчонки ахнули. Палыч беспокойно заёрзал на стуле, видимо подсчитывая, сколько лет тюрьмы дадут, если сторож тут же на месте откинет копыта, и подумывая, как бы всю вину свалить на Толстого. Я прикрыл глаза, потому что смотреть на эту сцену было физически больно. Лешек снял очки и принялся их яростно протирать.
Абориген осушил кружку, занюхал грязной пятернёй и, отдыхиваясь, сказал уважительно:
– На травах…
– Ну и как? – хором спросили Палыч, Толстый и я.
– Пыяк нэ розбырае10, – гордо ответил гость и, поблагодарив, покинул помещение.
– Если до вечера проживёт, дадим остаток кочегару, чтоб натопил посильнее, а то помёрзнем, – заключил Толстый, давая понять, что ничего особенного не произошло.
Когда всеобщий восторг по поводу необыкновенной живучести сторожа поулёгся, мы продолжили приготовления к празднику. Вскоре стол был накрыт, за ним сидели мы и изображали полную боевую готовность.
Выпили по первой, закусили, выпили по второй, закусили, выпили по третьей, закусили и праздник покатился сам собой по накатанной дорожке. Было весело, приятно и душевно. Мы выключили свет, зажгли свечи и пошли песни под гитару. Сначала пели всякую лирику, романсы и другую дребедень. С ростом литража в наших желудках мы стали постепенно переходить на забойные блюзы, рок-н-роллы и репертуарчик стал разухабистее. Пели своё, чужое, опять своё, опять чужое. Свеча мигала от бодрого ора, исторгаемого молодыми здоровыми глотками.
Хипаны, хипаны, хипаны!
– Толстый, наливай!
– За рок-н-ролл!
That's all right, my mama!
That's all right!
– Всё офигенно, мама! Праздник буяет! Всё ништяк!
– Мальчишки, а за любовь!
– За любовь! Поехали!
– Давай блюзец закатаем!
Народец притих, давая место блюзу. В полной тишине я провел тему и вступил субтоном:
Пусть свет от лампы во тьме струится,
И золотистой тенью вокруг ложится,
Пусть у деревьев умолкнут листья
И стихнет ветер там за окном.
Блюз хромая, шагал по жёлтой полутьме, похлопывая нас дружески по плечам, спотыкаясь о нечёткую рифму стиха. Словно старый знакомый, он уверенно стучался в наши души, и мы впускали его в себя. Палыч соорудил из кружек, стаканов и мисок ударную установку и подыгрывал мне ложками. Остальные подпевали, выстукивая ладонями шаффл11 и притопывая ногами.
И тогда мы разбудим мелодии старого дома,
Пусть играет, словно старый слепой музыкант!
Нас мягко несла на себе волна кача12. Прикрыв глаза, я лупил по струнам, Палыч вторил мне. Мы дома!
