С самого начала капуста и то, как её тратить, стала взрывоопасной темой, грохот взрывов не умолкал не на минуту: «Я же всё–таки твоя жена» — упорствовала Верона — «и вполне нормально, что я могу пользоваться твоей золотой карточкой и доверенностью на пользование твоим счётом. Должна же я на что–то жить, неужто мне каждый день просить тебя об одной марке, чтобы я могла попить кофе?» Верона, как всегда, преувеличивала. Да вот только на моём счету лежало слишком много денег, и я никому на этой планете не дал бы доверенности, уж конечно не Вероне Фельдбуш, которой совсем не доверял. Мне хотелось быть бережливым, так что я сказал: «Когда тебе понадобятся деньги — спроси меня, я дам тебе на домашнее хозяйство». Верона впала в бешенство: «А одеваться мне прикажешь в мешки для мусора?» Ей нужно было как минимум 6 000 в месяц, она хотела машину, хотела это, то и вот это. Я сказал: «Но Верона, смотри, перед дверьми стоит пять машин, металлик, красная, белая и две чёрных, можешь ездить на любой, золотце. Вот, пожалуйста, здесь висят ключи, бери какую хочешь.» А Верона, как малое дитя, возражала: «Нет, я хочу свою собственную машину». Верона не была бы Вероной, если бы не отыскала лазейку, где можно прошмыгнуть: пришёл я однажды домой и увидел на столе золотую кредитную карточку Гамбургской Сберегательной Кассы, выписанную на имя Вероны Болен. Ясненько, если ты жена Болена, то всюду сможешь получить кредит, возможно, даже безлимитный.
Если Верона не была занята макияжем и не пропадала на кастинге, она применяла всю свою энергию для того, чтобы убрать из моей жизни Наддель и другие пережитки прошлого. При этом она злилась так, как только может злиться женщина. В своём излюбленном стиле маленькой девочки она подкапывалась к Вальди, моему садовнику, настоящее его имя Вальдемар Калашник, он поляк по национальности, с густыми висячими усами как у Леха Валесы. Подкапывалась, пока у бедного мужика слюнки не потекли. В конце концов, он доверчиво рассказал ей, что у него было кое–что с Наддель. Я помню, как будто это случилось сегодня: я был внизу в подвале, где вынужденно храню свою коллекцию из тысячи самых отвратительных пиджаков и спортивных костюмов в мире, как вдруг передо мной предстала Верона, и сочувственно усмехнулась: «Слушай, я только что поговорила с твоим садовником. И ты ещё вечно рассказываешь мне, как верна была тебе Наддель…»
Вальди был для меня тогда своего рода доверенным лицом, который всё делал и всё знал. Он отвозил Надю к парикмахеру, а меня на концерты. Я был в шоке. И сразу мне вспомнилось, как я часто приходил, а они оба стояли, закрывшись на замок, в кухне. И вдруг всплыло воспоминание о моём пребывании два года тому назад в клинике профессора Гуланда. Я лежал ночью на больничной койке и пытался пробиться к Наддель. Забавно, но я не мог дозвониться. Как и до дорогого Вальди. Один мой приятель как–то раз заметил изумлённо: «Слушай, что за странные отношения между Наддель и Вальди! По–моему, это просто смешно, какой же это садовник!» Но я, как всегда, запротестовал: «Дитер, прекращай, лучше погляди на него, на этого Вальди!»
Представить, что между ними что–то было, — нет, это превосходило возможности моего воображения. Я позвонил Наддель, и она объяснила, что они всего лишь тискались. Я взялся за Вальди, и он признался, что хотел сделать Наддель предложение. Я выставил его за дверь. Я стоял как побитый, боролся со слезами и снова и снова думал: «Я дал бы руку и в огонь положил, что Наддель меня никогда не предаст.
Однажды утром, Верона как раз была в ванной и брила ноги (через дверь слышалось «крррррр»), я разговаривал по телефону со своим нотариусом в Гамбурге. «Я недавно женился… Можем ли мы заключить контракт задним числом?» — интересовался я. «Приводите Вашу даму» — ответил он.
Я как идиот давил на Верону: «Слушай… этот контракт… я должен… давай…» Но вот чего я предположить не мог — она неожиданно согласилась.
