Когда началась телепередача, Донна, как суперзвезда, вышла на сцену первой под музыку и гром аплодисментов. Я, Дитер из Ольденбурга, спускался вторым. Заиграла мелодия, и я, гордый как павлин, спел «It's All Over». Имя песни должно было говорить, что худшее и впрямь позади, так сказать, «Over на пороге боли». Мои фанаты, я думаю, ожидали чего–то типа «Midnight Lady ля–ля–ля…», и теперь они спрашивали себя: «Что здесь делает Дитер с мамой Наддель?» Они, конечно, ни черта не знали о том, кто такая Донна Уорвик, не говоря уже о том уважении, которое я к ней питал. Когда мы закончили петь, не грянула никакая буря аплодисментов, раздались лишь вежливые хлопки. Чарты неделю спустя констатировали то, что я и без них знал: это никакой не суперхит, который мы рассчитывали получить, а всего лишь своего рода гусеница на 70 месте.
Ну вот, Дитер, ты и написал песню, в которой, кажется, нет ничего коммерческого, а потом она просто потонет, думал я.
Причём, мягко говоря, следовало бы признать: в том, что касается слов и звучания, моя песня оказалась абсолютной ерундой. И я решил никогда ничего больше не писать для ложи критиков. Отныне только для галёрки и партера.
14 ГЛАВА
Нино де Анджело или ещё немного сливок
Если бы порция спагетти с соусом лозанье могла петь, её звали бы Нино де Анжело: это нежное скольжение от верхних нот к нижним! Уютное, как грелка. Это чувство диапазона от высокого до низкого: высоко вверху звучание как у Bee Gees и совсем внизу нежное, подобострастное, объёмное. Всё это Нино. Всё это мне очень нравилось. Я уверен, если вскрыть этот пакет чувств ростом 1,69 метра, то где–то в области голосовых связок нашли бы маленького итальянского гондольера с Канале Гранде. Нужно знать, что при написании песни действует правило: ты, композитор, пишешь 100 %, певец оставляет из неё 80 %. А Нино? Он легко сделает 150! Он создан для такого композитора, как «Creme Double» Dr. Oetker: его умение добавляет песне ещё немного сливок.
«Пойдём! — предложил однажды Нино — Давай сходим в «Амфору»!» «Амфора» — это гадкий сарай типа кафешантана на Реппербане, пользовавшийся дурной славой. К тому же нужно знать, что в конце 80-х Сан — Паули была совсем дикой. В то время туда не ездили экскурсии, бабули не устраивали там пикников. Тот, кто собирался заказать себе что–нибудь из выпивки, должен был рассчитывать на то, что его попробуют обокрасть прямо у стойки с пепельницами и стаканами солёной соломки.
Нино заказал 2 виски, что стоило, согласно карте напитков, 150 марок: «Пожалуйста! Ваше здоровье! — сказал бармен — С Вас 250 марок!» Нино, разумеется, заметил, что его хотят надуть. Но вместо того, чтобы возмутиться, он достал пятисотенную бумажку и протянул бармену.
«Скажи, Нино, ты не спятил? Что ты вытворяешь?» — недоумевал я.
Но Нино лишь свысока посмотрел на меня: «Да — сказал он — я хочу доказать этому официанту, что ему меня не одурачить. Пусть это пристыдит его».
А я: «Э, Нино, перестань, это у него, наверное, такой менталитет!»
Но он не дал сбить себя с толку: «Не, оставь, Дитер, он должен знать, с кем имеет дело».
Мы допили виски. Едва стаканы опустели: «Ещё два!» — угощал он. И хотя с финансами у него не всё шло гладко, он не давал себе труда платить точно по счёту: «Нино, ты идиот?» — спрашивал я. Но он отвечал только: «Нет, оставь, Дитер! Я заплачу!» Я думаю, ему нравился такой жест. Ему было необходимо чувство, что он никому ничем не обязан. Немного чокнутый — да таким уж Нино уродился, но таким он мне нравился.
«Знаешь, моя жена, Джудит, была у предсказателя!» — возвестил мне однажды Нино. В его работе как раз наблюдался застой. Его последний хит «Jenseits von Eden» («По ту сторону рая») давно пошёл ко дну. «Так вот, тот тип, он сказал Джудит: «Скоро твой муж найдёт клёвого человека. И вместе они создадут много новых песен» — Нино, шутя, встал передо мной на колени — Дитер! Если ты меня хоть раз в жизни возведёшь в чарты, я буду вечно тебе благодарен».
У меня как раз был готов саундтрек к «Rivalen der Reitbahn», просто шанс для Нино; я дал ему спеть «Samurai», так называлась эта песня. С ней он сразу, после шести лет забвения, вошёл в чарты, где и оставался 14 недель.
Судьба благоволила к новым проектам. В том же году, то бишь в 1989, меня с Ральфом Зигелем и Тони Гнедриком (Tony Hendrik), который занимался тогда Bad Boys Blue, пригласили спеть на полуфинале гран–при в Немецком театре в Мюнхене. Я вышел на старт со своим «спринтером» Снова моим исполнителем был Нино. Я при этом, так сказать, сбил его с толку, потому что несколько недель тому назад я с трудом внушил ему: «С этого момента ты поёшь только по–английски!» А теперь вновь пришёл к нему с немецкой песней. Но тогда правила были очень строги. Немец не мог петь на гран–при на чужом языке.
Du und ich, wir sind so hoch geflogen
vor gar nicht langer Zeit.
Ein Flugzeug voll mit jungen Traeumen
stand fuer uns bereit.
Das mit uns war so gross
wir eroberten den Himmel.
Warum liesst du mich los,
ohne Fallschirm in der Nacht?
