Но ведь недостаточно просто собрать вокруг себя самых крутых продюсеров в мире, отправиться в дорогущую студию и сказать: «Давай сюда хит!» Потому что успех в музыкальном мире нельзя завоевать силой. Тот, кто считает иначе — просто идиот. Но можно увеличить вероятность успеха, если просто посидеть и аналитически поразмыслить о состоянии рынка. Что, например, сделал я.
К тому времени Род Стюарт внезапно вновь ворвался в чарты «Rhythm Of My Heart». Из этого я сделал для себя вывод, что песню для Бонни Тайлер нужно сделать в шотландском стиле. Итак, волынки и аккордеоны, колоритные звуки, использовать на полную катушку её голос. А лучше всего пустить слух, что в подпевках сама Несси. И смешать это с мелодией а-ля Klaus & Klaus, чья песня «An der Nordseekueste» («На побережье Северного моря») так и вертелись на языке. Гибрид Рода и Klaus & Klaus был назван «Bitterblue», звучал грубо и круто раскупался.
Меня всё время упрекают, что всё, что я делаю — коммерческое дерьмо. Критики недобро косятся: «А как же высокие требования? Что же с качеством?» Ну, ясно! Я тоже спросил бы, будь я шефом компании «Coca-Cola», если бы все покупали бы более дешёвую «River-Cola». Я считаю, так должно быть и в музыке: пусть каждый делает так, как ему нравится. Альбом «Bitterblue» раскупался как горячие булочки, 17 недель провёл в чартах, получил золото и платину.
Мы хотели записать второй альбом. Второй альбом тем отличается от первого, что все вдруг начинают примазываться. Раньше говорили только: «Как? Что? Бонни Тайлер? Что ты собираешься делать с этой старой перечницей?» и оставляли меня в покое, потому что никто не верил в успех. Но когда дошло дело до второго альбома, всё стало иначе. Пришёл успех, все разом заважничали и стали заявлять права на «свою» певицу: менеджеры, фирма звукозаписи; такие люди тоже имеют право на существование. Существует при этом опасность, что всё потеряет содержание и получится некий конгломерат из плохих компромиссов. У семи нянек дитя без глазу, и, кроме того, нельзя забывать, что Бонни интересовала меня сама по себе. Она тем временем находилась в турне и наслаждалась мыслью: «Эй, да ведь я снова чего–то стою».
«Я не хочу того, я не хочу этого» — причитала она, как и в первый раз, только с удвоенной силой. Собственно, мне следовало бы сразу пресекать такие вот диверсантские разговоры. Альбом «Angel Heart», как и его предшественник, разошёлся полуторамиллионным тиражом.
Потом был «Silhouette In Red», и Бонни хапнула немецкий приз за самое удачное возвращение. Но теперь, когда BMG сделала её великой, она променяла эту фирму на East West Record.
«Слушай — говорили ей наши конкуренты — тебе больше не нужно работать с глупым коммерсантом Боленом, отныне для тебя будут писать песни такие люди, как Элтон Джон». Я был разочарован до глубины души, для меня это было чересчур личным переживанием.
Она получила бюджет в один миллион марок и отправилась с ним в Америку. Там она среди прочего за 200 000 марок записала со своим экс–продюссером Джимом Штейнманом песню, которую тот, в свою очередь, записал потом с кем–то ещё, и которая мгновенно провалилась. И для записи песни Бонни наняла целый симфонический оркестр.
Следующая пластинка, которую записала Бонни, была продана количеством 2000 штук. Это была одна из самых дорогих пластинок в истории East West.
Рой Блек или хорошие попадают на небеса, все остальные живут в аду
Мне позвонил господин Оттерштейн, шеф East West, и спросил, как бы я отнёсся к идее стать продюсером Роя Блека. Я подумал пять минут — точнее говоря, пять секунд — и сказал: «Этим я не займусь ни за какие деньги». Это была не моя музыка. Даже для меня Рой Блек был просто сливками коммерции.
Через 2 дня в дверь студии 33 позвонил Рой Блек. Я спросил: «Что ты здесь делаешь?» — в этой среде все и всегда тыкают друг другу. А он ответил в своей суперскромной манере: «Я заглянул просто так, мне Оттерштейн сказал, что ты должен быть в студии». Мы прошли на маленькую кухоньку, и, думаю, никто ещё не изумлял меня так приятно, как этот Рой. Во–первых, он выглядел просто фантастично — это при всём том, что в 1991 году он уже вплотную приблизился к собственному пятидесятилетию. И к тому же он был невероятно мил. Он едва ли произнёс десяток фраз, а я уже ощущал, что мы, в некотором роде, родственные души — то, что он рассказывал о банкротстве, неудачах, о полных идиотах — я мог бы рассказать такие же истории, только ему приходилось в сто раз хуже, чем мне. Он описал, как был доверчив, как его же фирма, надувала его, заключая контракт. Как он давал интервью журналу «Stern», и при этом его совершенно сознательно напоили, чтобы выведать последние тайны. И эти, из «Stern», даже не сказали ему: «Слушайте, господин Блек, Вам хватит, Вы уже прямо глядеть не в состоянии, отправляйтесь–ка лучше всего в отель, да ложитесь спать», вместо этого его всё выспрашивали, всё подливали, так что он прослыл самым заядлым пропойцей на планете.
