Мы с Женевьевой посмотрели фильм. «Скафандр и бабочка»[64]. Играет Матье Амальрик. Это подлинная история человека, запертого в себе самом. Он не может двигаться, не может общаться. Только веки у него шевелятся. И он написал целую книгу, буква за буквой, шевеля одними веками. Медсестра показывает ему буквы. Моргнет один раз – да, два раза – нет. Я подумала, что мне все-таки еще повезло. Несмотря на дерьмового Пса.
Доктор (тот, которого я не люблю) приходил сегодня. Он снял повязки, скрывающие мою голову чудовища. Медсестра смачивала мне лицо, чтобы отлепить бинты. Он, кажется, остался доволен пересадкой. Кусочки костей мне уже пересадили. Теперь – кожа. Срезанная с моих ягодиц. Выглядело это, наверно, как кусок ветчины на щеке. Я написала в тетради: «ужас?» Он улыбнулся дурацкой улыбкой. Приживается хорошо, я доволен, дайте срок, все образуется, почти ничего не будет видно, так он сказал. Жаль, что я не могу смеяться. Если можно выпустить пулю в голову ребенка, так соврать ему и вовсе как нечего делать.
Писать – это была идея Женевьевы. Она говорила, что боль – это как инородное тело. В конце концов обрастаешь панцирем, чтобы не чувствовать ее. Но нельзя вылечиться от того, чего не чувствуешь.
Я не все написала. Но ты не беспокойся. Я заполню пустоты.
Конечно, у Леона наступил долбаный трудный период. Мсье ПВП. Начинающий подросток. Ты все это пропустил. Но до этого, в первый год Пса, когда я долго лежала в больнице, он приходил ко мне каждый день после школы. Кормил меня с ложечки, потому что у меня иногда дрожали руки. Вытирал, плача, суп, стекавший по моему подбородку. Испуганно спрашивал: я тебя обжег? Но я ничего не чувствовала. Моя кожа была холодной. Она казалась мне мертвой, и, наверно, это было правдой. Тогда Леон забирался ко мне на кровать, садился рядом, прижимал мою голову к своему плечу, целовал ее, чтобы согреть. Нам обоим было стыдно. О тебе мы никогда не говорили. Однажды он сказал, что убьет тебя, и мне были приятны эти слова. Мой маленький преступник девяти лет от роду. Он приносил книги. Читал мне их. Я до сих пор помню слова, на которых он запинался, точно спотыкаясь о камушки:
Он рассказывал мне, что происходит за стенами больницы. Рассказывал про дом, про маму, про Олива. Он старался поскорее вырасти. Стать убийцей с твердой рукой. Он хотел записаться на дзюдо, чтобы уметь постоять за себя и защитить меня. Иногда он расчесывал мне волосы и был очень горд. Однажды я попросила его подкрасить мне глаза, а он испугался. Еще выколю тебе глаз, этого только не хватало! Нам с ним было хорошо. Он мечтал за нас двоих. Когда ты вырастешь, если у тебя не появится жених, я останусь с тобой, мы будем жить вместе. Наступал вечер, заглядывала медсестра, говорила, что пора уходить. Однажды Леон спрятался в туалете в коридоре, а ночью пришел и лег рядом со мной, и мы плакали. Конечно, сестра нас застукала, когда пришла с обходом. Она молча посмотрела на нас, потом в металлической тишине машин, в ночных тенях, сказала, что мы похожи на ангелов, а Леон ответил нет, ангелы – это мертвые дети, а Жозефина жива, моя сестра сильнее револьверной пули.
Через несколько месяцев, когда я была уже дома, нас пригласили на костюмированный день рождения, и Леон сказал мне, смеясь: с твоей вывеской тебе никакой маски не надо. И я поняла, что пришел конец беззаботности детства и доброте.
