Среди героев книги А. Артемова очень разные люди – от отчаянных мальчишек, прекрасных девчонок и честных офицеров до одиноких стариков и даже до предателей Родины, надевших чужую личину. Такие люди нередко встречаются в нашей обыденной жизни, и, как правило, чаще всего мы проходим мимо, не разглядывая и не разгадывая их. В своих коротких сюжетах автор раскрывает их внутреннюю суть – настоящую, не выдуманную и потому вызывающую живое чувство удивления и сопереживания, словно читаешь о близких, друзьях, соседях…Вторая часть книги имеет название «Фронтовые заметки», она написана о нынешних боевых действиях на Украине. В них – ужас смерти и подвиг самопожертвования, боль и вера, отчаяние и надежда. На суд читателя предоставляется личное восприятие и взгляд автора, не понаслышке знающего то, о чем пишет. Находясь в самой гуще происходящего, А. Артемов имеет свой особый взгляд на происходящее и, освещая страшные события, делится с читателями своими мыслями и ощущениями. Его фронтовые заметки пронизаны правдой и бесстрашием, читая их, приходит понимание: автор возвращает слову «Честь» утраченный, почти забытый смысл. Практически в каждом его рассказе – надежда на лучшее. Если вдруг ты сбился и потерял ощущение, что есть правда и честь, и хочется честного разговора, то прочти эту в книгу, и тебе обязательно станет немного светлее и легче.
Старое, дряхлое тело невпопад отвечало на желания, кровать жалостливым скрипом отозвалась на попытки встать. Перекинув одну ногу через её край, затем другую, подождал, когда пройдёт головокружение, нацепил тапочки и, поднатужившись, встал. Шаркая по облупившемуся полу, в незапамятные времена сложенному из жёлтой еловой доски, ставшей щербатой и грязной, подошёл к металлическому буфету. Дверца раньше запиралась маленьким ключиком на замок, но ключ был давно утерян, язычок замка навечно застыл в чуть высунутом положении, так что дверца никогда плотно не закрывалась, оставляя щель. На полках три разноцветные тарелки, с зазубринами сколов и поблекшими узорами, сверху на них – пакет с половинкой батона, две луковицы, сахарница, две чашки, один стакан в подстаканнике – любимый, со следами высохшего чая на донышке.
Открутив единственный вентиль на кране, налил в стакан ледяной воды, дрожащей рукой поставил на стол, окунул старый пожелтевший кипятильник и воткнул вилку в розетку. Когда вскипела, бросил щепоть индийского чая, перемешал, подумав, сгрёб ложкой сахарные крошки из пустой коробки и высыпал в заваривающийся чай. С подстаканником в руке подошёл к окну, остановился возле форточки и с наслаждением вдохнул вечерний воздух. В комнате было затхло, пол никогда не подметался и не мылся, пахло плесенью подвала. Окно, рассохшееся, с мутными стеклами, было заклеено по бокам пожелтевшими уже полосками бумаги и не открывалось, так что кислород мог проникнуть в комнату только через маленькую форточку с привязанной к шпингалету верёвкой. Перед окном стоял стул, так, чтобы можно было видеть улицу и железную дорогу неподалёку. Стул стоял не близко к подоконнику, а чуть поодаль, чтобы случайные прохожие или соседи, вешающие на верёвках бельё, не смогли заметить лохматого старика. Чужие взгляды заставляли его нервничать, совершать странные поступки, люди пугали его. Конечно, приходилось ходить в магазин, от этого никуда нельзя было деться. К таким походам он готовился, иногда час или больше, сидел на краешке кровати и, раскачиваясь, смотрел на дверь, собираясь с силами. В магазин ходил не чаще раза в неделю, как правило, в воскресение утром, когда все отсыпаются и покупателей почти нет. Опустив голову, мелко семеня, не по дороге, а кустами шёл в сельпо. Не глядя на продавщицу, покупал чай, сахар, хлеб и лук. Этого хватало. Иногда, когда возле входа нарывался на группу маявшихся после вчерашнего и утром надеющихся опохмелиться, то разворачивался и повторял попытку только на следующее утро.
Конечно, над ним смеялись, издевались даже, не могли не издеваться. Он это принимал, хотя и не понимал до конца. Он даже чувствовал свою неадекватность, но страх, засевший глубоко внутри, не позволял вести себя иначе. Страх, глубинный, неоформленный, неподвластный, владел им полностью. Сковывал мысли и движения, лишал воли. Он отступал только в часы одиночества, позволяя разрушенной личности высунуть голову из раковины. Иногда во сне, редко, но очень ярко, его посещали покой и безмятежность. Безумие отступало, мир наполнялся красками, любовью и радостью. Наверное, так бывает в детстве или в раю, думал он, проснувшись.
Он смутно помнил, что не всегда был таким. Были отголоски далёких воспоминаний, шумного города, людей вокруг. Семьи не было, были разные женщины. Была работа. Незаметно всё стало исчезать из его жизни, одно за другим растворялись в пространстве знакомые лица. Потом была больница, потом ещё одна. Закончилось всё в режимном отделении, с диагнозом «реактивный психоз», шприцами и таблетками, подавляющими волю и стирающими реальность, превращающими её в вязкий непроглядный туман. В тумане прошло много времени – год, два, десять, он не знал.
Свою прежнюю квартиру в городе, где жил до больницы, помнил плохо. Когда его выписали, то двое санитаров, в гражданской одежде, привезли его сюда, в неизвестный населённый пункт. Завели в большой, деревянный, двухэтажный барак, в комнату на втором этаже. Здесь не было канализации, туалет был на улице – он ходил в ведро, а ночами выносил его. Здесь не было горячей воды, только ледяная, из крана, расположенного прямо в комнате. Мыться ходили в общую баню, он же вставал в тазик и поливал себя из кружки холодной водой. Голову мылил прямо под краном. У некоторых были газовые плиты, он это знал, так как видел снаружи прислонённые к стене ящики с баллонами и самодельные трубы от них, уходящие в комнаты, но он обходился кипятильником.
Он максимально ограничил своё общение с миром. Единственной ниточкой, соединяющей его с остальными людьми, была железная дорога, проходящая прямо под окнами, метрах в пятидесяти. Грохот проносящихся поездов врывался в комнату, сотрясая всё в ней. Но он не мешал ему, наоборот, он наслаждался им, впитывая, раскладывая на множество составляющих.
