Интересно, он это перерастет? Или любой родитель, сколько бы лет ни было его ребенку, может разглядеть в нем черты того крошечного новорожденного, которым он когда-то был?
Я вспомнил, как мы с Элисон, когда только привезли близнецов домой, без конца бегали в детскую, чтобы посмотреть на них спящих. По большей части это была паранойя новоиспеченных родителей: мы хотели убедиться, что они еще дышат. Но все-таки в немалой степени это был восторг, вызванный тем непостижимым чудом, которое мы с ней сотворили.
Я не переставал удивляться тому, каким оно стало, это маленькое существо, чье сердечко, бившееся в унисон с сердцем сестры, я впервые услышал, когда им было по восемь недель. Теперь оно было способно производить весьма сложные операции – надеть на себя слишком маленькую пижаму, например, – и это было поразительно.
Глядя на Сэма, я, конечно, думал об Эмме. Где она прямо сейчас? Может, тоже спит и во сне пускает слюни? Раскинула руки, закинула их за голову? Я ощутил такую тоску от того, что ее нет рядом, что внутри у меня все сжалось. Мне хотелось увидеть и ее детское личико; вспомнить, каким она была младенцем; восхититься девочкой, которой она стала, и представить, какая из нее вырастет женщина, – я молился, чтобы у нее все-таки был шанс вырасти.
Где-то рядом полыхнула молния, и сразу за ней прогрохотал раскат грома. Вернувшись к реальности, я подошел к стене и выключил свет, чтобы Сэм, если его вдруг разбудит гроза, не увидел перед собой странную картину в виде плачущего над его кроватью отца. Затем вновь подошел к нему, натянул одеяло и тихо поцеловал в лоб. Когда я вышел из комнаты, он даже не пошевелился.
В доме было темно. Я решил, что Элисон спит. Теперь, когда ей больше не нужно было прикидываться здоровой, она, нуждаясь в отдыхе, ложилась рано.
За окном ревела буря. На боковую стену дома обрушивались потоки дождя. Деревья плясали в непредсказуемом ритме ветра. Где-то неподалеку шторму подвывала лесная стая одичавших собак, как будто им могло это помочь.
Я тихонько вошел в нашу спальню и увидел на широком подоконнике силуэт, наблюдавший представление, которое устроили за окном молнии.
– Привет, – сказала Элисон.
– Привет.
– Как Сэм?
– Нормально.
– Он что, попросил тебя лечь с ним?
– Нет, я просто отрубился, когда читал ему на ночь сказку.
Раздался смешок.
– Не против, если я посижу с тобой?
Она подвинулась вперед, освободив немного места, чтобы я устроился за ее спиной. Потом села у меня между ног, и я обхватил ее руками.
– С учетом всего, что ему довелось пережить, Сэм держится молодцом, – сказала она, – если не считать приступов его… не знаю, как это назвать… меланхолии, что ли… я вижу, что тогда он думает об Эмме, скучает по ней. Но в остальном он у нас просто боец.
– Как думаешь, это природная стрессоустойчивость или дети просто не понимают, что происходит?
– Скорее всего, и то и другое, – ответила она.
Элисон собралась что-то добавить, но в этот момент очередной сполох молнии прорезал мрак, на короткое мгновение осветив наш двор, пляж и реку за ним.
Когда затих раскат грома, Элисон спросила:
– Ну что, готов к завтрашнему дню?
– Насколько это возможно, – ответил я.
– Я не про суд. Я имею в виду…
– …как все пройдет с Эммой, знаю, – закончил я за нее.
Элисон уже не в первый раз заводила разговор о том, каким образом нам вернут заложницу. Мы с ней давно пришли к выводу, что в случае с Сэмом все прошло относительно просто. Они отдали нам сына, потому что у них оставалась наша дочь и они по-прежнему могли требовать от меня чего угодно.
Теперь все было иначе. Совсем иначе. Огласив вердикт, я им больше буду не нужен. Эмма тоже. Она станет балластом, свидетелем, который может дать показания, если их когда-нибудь поймают. Это означало, что мне нельзя будет выносить приговор до тех пор, пока я не увижу дочь живой и здоровой. Этот вопрос мы с женой обсуждали не раз, и я подумал, что она решила опять к нему вернуться.
Но вместо этого Элисон сказала:
– Понимаешь, у нас будет всего одна попытка.
– Понимаю.
Она повернулась ко мне и посмотрела взглядом, для описания которого я не могу найти слов. Такой убийственно серьезной я ее в своей жизни еще не видел.
– Эти люди не отдадут нам ее просто так. Нам придется отнять у них Эмму. Мы должны быть готовы на что угодно, лишь бы ее вернуть.
Я ничего не ответил, а только уставился в окно, где сентябрьская гроза обрушивала свою ярость на поверхность реки Йорк, взбивая ее в белую пену.
– На что угодно, – в последний раз повторила Элисон.
В ту ночь я проспал беспокойным сном всего пару часов. Ближе к четырем меня разбудил мочевой пузырь. А когда я вернулся из туалета, сердце уже стучало так, будто в груди до сих пор бушевала гроза.
Еще пятнадцать минут я пытался убедить себя, что могу снова уснуть, а потом сдался и спустился вниз, чтобы сварить себе кофе.
