– Нет, ну я не знаю, что с нами сделают американцы, если они нас захватят, – ответил я.
– Давай представим, что они ничего не сделают. Ты, Бармалей, жил в Тушино, город Москва, Российская федерация, стал жить в Тушино, город Москва, США. Твоя Родина пострадает?
– Ты серьёзно? – я заглянул Луис прямо в её мутные, цвета разбавленной водки глаза и понял, что она не шутит. – Ты хочешь сказать, что, если нашей отчизны не станет, ничего не изменится?
– Я хочу сказать, Бармалей, что возвышенные термины, которыми ты оперируешь: Отчизна, Родина и так далее, – не имеют никакого значения, – сказала Луис.
– Ну а как же патриотизм? – спросил я.
– Патриотизм – это уверенность в том, что твоя страна самая лучшая на том основании, что ты в ней родился, – ответил Димка. – Но где гарантии, что здесь лучше, чем где-то?
– Но ведь это же наше!
– Что делает этот город твоим или моим? – спросила Луис. – Только то обстоятельство, что мы тут живём. Надоест жить в Москве, уеду в деревню в Оренбургскую область, буду жить там. Там будет моё отечество, как ты говоришь.
– Но это всё равно будет твоя страна! – не унимался я.
– Чья? Моя? Твоя? Где написано, что это моя страна? – усмехнулась Луис.
– В паспорте у тебя написано, – чуть ли не сквозь зубы процедил я.
– И что там написано?
– Что ты – гражданин Российкой Федерации!
– Вот именно! – воскликнул Шрек. – Я гражданин. И какие права это мне даёт? Учиться в школе, служить в армии, работать и голосовать за Путина.
– Да почему обязательно за Путина? За кого хочешь, за того и голосуй.
– Только выбирать особенно не из кого, – усмехнулся Шрек. – Не из Зюганова же с Жириновским.
– Да и хер с этим парламентским атавизмом, – отмахнулся я. – Вопрос в том, что Россия – наша страна.
– Дело в том, Бармалей, что Россия не имеет никакого значения, – подвела итог Ленор, которая всё это время сидела молча. – Россия, Америка, Израиль, Палестина, Конго или Перу – какая разница? Ты живёшь на Земле. Ты такой же человек, как и любой другой на этой планете. Ты дышишь тем же воздухом и пьёшь ту же воду, вне зависимости от того, чей флаг развевается над Кремлём или над Белым домом. Какое, вообще, значение это может иметь в твоей жизни?
Вопрос был риторический, и мне нечего было на это ответить.
Этот разговор, переходя с одного лада на другой, продолжался ещё около часа, как продолжается композиция с неизменным мотивом. Всё внезапно закончилось, когда какой-то мужик с девятого этажа вышел из квартиры и предложил немедленно проследовать из подъезда куда угодно, если мы не хотим чуть позже проследовать в обезьянник.
Его предложение мы обнаружили рациональным и, сыграв на гитаре три песни Виктора Цоя и одну – Короля и Шута (милиция всё равно не успела бы так быстро приехать), – отправились в сторону метро.
Всю дорогу домой и весь последующий вечер я размышлял о сказанном ребятами.
По необъяснимой причине я и мыслил себя вне контекста государства и вне контекста моей страны.
Я мог признать несостоятельность действующего правительства, но отчего-то считал понятие Родины незыблемым и священным. При этом я весьма слабо представлял себе, что такое есть Родина.
Под Родиной – великой и священной – я подразумевал Россию, мою страну.
Но что такое Россия?
Это самая большая страна в мире?
Это постоянный член ООН?
Это одна из ведущих мировых держав?
Ужели эти и подобные доводы отождествлялись в моём сознании со священной Родиной? А если речь идёт не о стране, как о правительстве или государстве, то что тогда делает понятие Родины священным?
Я люблю русские поля, русские леса, русские реки. Я люблю наше лето и, честно признаюсь, нашу зиму.
Но если я люблю русские леса, поля и реки, то почему я не могу сказать, что люблю природу? Почему я говорю, что люблю Россию? Возможно, всё дело в том, что, кроме России, я нигде не был? Но ведь я ездил в Англию: я видел их леса, их поля, – и их природа не менее прекрасна, чем наша. Так, если можно любить природу, зачем любить природу в каком-то одном месте? И ведь даже в России природа значительно отличается: у нас есть песчаные пустыни и вечная мерзлота, Уральские горы и озеро Байкал, у нас есть бескрайние степи и суровая тайга, есть сопки Камчатки и леса Вологодской области. И всё это является Родиной? То, что Родина – для калмыка, является родиной для чуваша? И если нет, то почему мы, россияне, так свято верим в свою страну?
И что такое этот пресловутый патриотизм?
Поразмыслив немного, я пришёл к выводу, что патриотизм есть навязанное обществу коллективное чувство любви к стране, в которой ты живёшь. Это чувство основывается на убеждении, что «моя страна самая лучшая», и утверждение это зиждется, в первую очередь, на стремлении человека обладать лучшим. В данном случае – лучшим местом для жизни.
При этом большинство патриотов почти никогда не задумываются о происхождении собственного патриотизма и воспринимают это чувство как данность, впитанную с молоком матери, отдающим бородинским хлебом и солёными огурцами.
