– Да, нет, – сказал Матвей, – тут уж разницы нет – моложе или старше. Я сам с Каховки, если помнишь. Я тебе рассказывал. А что после того, как смыло Запорожье, к нам вниз пошло, ты знаешь. Я и сам видел, как люди, попав на пару секунд в воду, сгнивали заживо. Кто за день, кто за неделю. И те, кто умирали за неделю, завидовали тем, кто умер за день.
Он опять споткнулся, почти потерял равновесие и сел, привалившись спиной к серому и мокрому стволу осины.
Сергеев оказался чуть ниже его по склону, как раз лицом к лицу, и натолкнулся взглядом на взгляд Подольского. И был этот взгляд полон такой беспросветной тоски, такой боли, что Сергеева сразу же бросило в холод. Словно кто-то невидимый задул ему под одежду снежной пыли – мелкой, с колючей ледяной крошкой.
– Там я чего-то и хватанул, – продолжил Матвей, глядя на спутников, но, если приглядеться, то скорее, мимо них, туда, где в низине уже начал скапливаться туман. – Что именно – я не знаю. Никто не знает. Что живой – это повезло. А вот с детьми… С детьми – определенность полная. Не будет у меня детей. Это я Ирину попросил, чтобы она с тобой спала. Ты – пришлый. Пришел, ушел – кто тебя помнит? А это был бы наш сын. И никто бы не знал, что он еще и твой.
– Я не знал, – сказал Сергеев растерянно, испытывая, почему-то, острое чувство вины, за те события двухлетней давности. За хриплые стоны, за жаркое белое тело на черной ткани расстеленного спальника, за легкий, сладковатый запах пота и женщины, который еще долго держался в его палатке, когда она уходила. Хотя чего тут было виниться? Он вспомнил ее торопливые, короткие поцелуи, как дрожали ее колени и губы. Каждый должен был получить то, что хотел. Только Матвей остался ни с чем, а, может быть, даже в минусе.
– Она от тебя ушла, – спросил Сергеев. – И за того случая? Из-за нас?
Подольский замолчал, несколько раз подряд моргнул, напомнив Михаилу сову, а потом сказал тихо:
– Нет. Я ее отослал.
– Не смог простить?
Матвей рассмеялся, словно закаркал.
– Не глупи, Сергеев. Ты-то тут причем? Это не мне ее, тут ей меня прощать надо!
У Сергеева на этот счет имелись свои воспоминания и соображения, но он решил не перечить.
– Зачем отослал?
– Чтобы она не видела, как я дохну! – просвистел посаженными легкими Подольский. – Чтобы я не имел причин для слабости!
– Брось, Матвей, – сказал прозревший за доли секунды Михаил, – чего б это тебе дохнуть?
Все стало на место. Отдышка, белый пух, покрывающий его голову, словно тело новорожденного птенца, красные пятна на щеках, морщины, изменившие лицо до неузнаваемости.
Сергеев развернулся и тяжело уселся рядом с Подольским. По другую сторону от Матвея сел Молчун. Вода на палой листве превращалась в ледяную пленку. Капли, стекавшие по стволу осины – в ледяные шарики. Их дыхание – в белые струи пара, выпадавшие влагой на одежду за доли секунды.
Не задумываясь, видит ли их кто-нибудь, Сергеев потащил из кармана сигареты и закурил. Влажный табак трещал от огня, дым был горек.
– И мне, – попросил Матвей.
Молчун ничего не просил, просто взял сигарету сам.
– У тебя рак? – спросил Сергеев.
– Хер его знает, – Подольский потер лицо ладонью, словно пытался разгладить сетку морщин, превращавших его в старика день ото дня. – Наш лекарь обстучал, обнюхал, но что он может? Оборудования нет, лекарств – нет. Ничего нет. Рак, конечно. Я десять килограмм за три месяца потерял. Волосы выпали.
– Ну, волосы от рака не выпадают…
– Брось, Миша, они у меня по всему телу выпали. Ты еще скажи, что это от неправильно питания.
– Боли есть? – спросил Сергеев, догадываясь, что услышит.
– Я второй месяц на морфии.
Матвей докурил, и отбросил окурок в сторону залихватски, щелчком.
– Знаешь, – сказал он почти весело, – я после того, как в Потоп выжил, даже курить бросил. В один день. Думал, вот теперь буду жить долго и счастливо. Чего ж здоровье гробить? Ладно. Это я разнюнился. Все, закончили сопли и слезы. Вместо меня, скорее всего, будет Вадик. А к лету – из Израиля обещали прислать настоящего раввина. Будет у нашего Полковника свой политрук. Только как он тут питаться собирается – лично для меня – загадка. Разве, что есть какие-то послабления на случай войны и прочего. Ты случайно не знаешь?
– Что я могу об этом знать? – спросил Сергеев, и добавил. – Вот, значит, откуда «галилы»?
– Оттуда, оттуда, – подтвердил Подольский. – Нас на Ничьей Земле больше двух тысяч человек. Армия. Пошли, Вадик заждался.
Он, кряхтя, поднялся на ноги и потрогал руками покрасневшие уши.
– Холодно, – пожаловался он, – надо было шапку одевать.
Вадик действительно заждался. Он лежал почти в том же месте, где на рассвете лежали Молчун и Сергеев, и рассматривал ожившие с наступлением утра позиции охотников в бинокль. Перед ним лежал «уоки-токи» и укороченный «Калашников» со сдвоенным магазином. Заметив, что они подошли, Вадим соскользнул с пагорба и оказался рядом с ними.
– Что так долго?
– Так получилось, – сказал Матвей, – что тут у тебя?
Вадим осклабился и сказал, смешно морща веснушчатый нос:
