Наутро пришёл врач, послушал меня, написал справку, велел пойти с ней к начальнику аэропорта и объяснил, как найти нужный кабинет. Искомая дверь действительно нашлась легко; приём начинался нескоро, стоять я уже не мог и просто сполз по стеночке, расположившись ногами поперёк входа в кабинет. Постепенно начала собираться толпа просителей. Кого-то обворовали, кого-то обманули, кого-то срочно вызывали по работе, у кого-то умерли родственники; всем был нужен срочный вылет. Меня спасло, должно быть, только то, что я пришёл с утра и сидел никуда не отходя, а, стало быть, был первым в этой скорбной череде. Когда появился начальник, я ему с порога заявил, что намереваюсь подохнуть во вверенном ему аэропорту, о чём имеется в наличии соответствующая справочка, и хорошо бы было нам обоим этой неприятности избежать. Разговор не занял и трёх минут. Изучив справку, начальник позвонил в кассу, сказал несколько слов, и тут же волшебным образом нашёлся билет на ближайший рейс, так что мне оставалось только пойти и, растолкав всю очередь, получить его в окошке. К вечеру я был уже в Москве. Что сказала мама, когда я, уже исключительно на силе воли, дополз до дверей квартиры, я пересказывать не буду.
Пневмонийка выдалась на славу, и первые две или три недели десятого класса я проболел. Несколько раз заходил Вадюша, а однажды пришли проведать ещё несколько мальчиков из класса. Рассказывали о последней неделе на Белом, о том, что было потом, о делах в школе, последних происшествиях и слухах о происшествиях, якобы имевших место. Женька листал стопку моих пластинок, одобрил репертуар и даже попросил что-то ему поставить, но тут пришла мама с очередным шприцем в металлическом лотке, и ребята деликатно ретировались. К вечеру опять поползла температура, начался жар. Я хрипел на высоко подложенных подушках, мама среди ночи звонила в неотложку; а мне же в горячечном бреду явилась Асенька Литвинцева в совершенно неожиданном виде, и это было самое лучшее, что мне приснилось за последние полтора месяца.
Конец.
Нет, ещё пару слов скажу вдогонку. Перелистывая эти записки, я вспомнил, что в начале собирался рассказать о своих геройствах и показать себя в лестном для себя самого свете. Как видите, ничего из этого сделать не получилось. Собственно, никакого геройства там и не могло быть, люди туда ездят не за этим. Но, оглядываясь назад, понимаешь, что приключения такого рода – они как жизнь сама. Присмотришься к деталям, и видишь только холод, дождь, склоки, бешеную усталость, срывы, падения, боль. А откинешь голову назад, чуть отойдёшь, и видишь – а ведь недаром всё это и было, и что-то ты преодолел, и что-то сам в себе превозмог, и какой-то маршрут прошёл, и даже на вершине, хоть и самой маленькой, да своей, постоял, и вернулся немножко другим, чем был раньше. А отойдёшь ещё подальше, и видишь – до чего же потрясающе красивой и короткой была эта дорога. И очень, очень хочется пройти её ещё раз.
Вспоминая десятый класс, нужно быть отпетым лгуном, лицемером и ханжой, чтобы обойти тему подростковых влюблённостей и первых, неуклюжих и нелепых, романов. К чему и приступлю не без внутреннего содрогания.
Биокласс, конечно, собрал лучших барышень столицы, и все они до единой блистали и внешней миловидностью, и тонким умом, и разнообразными душевными совершенствами, не поддающимися краткому описанию. Однако описывать романы, происходившие внутри класса, мне скучно. Во-первых – зачем былое ворошить, а во-вторых – многие здесь знают эти истории лучше меня, и пересказывать их ещё раз – как рассказывать бородатые анекдоты. Поэтому я лучше расскажу историю о настоящей платонической любви – случае в этом возрасте, согласитесь, редком, если вообще не уникальном. Историю эту я никогда раньше никому не рассказывал, и имел на это веские основания, и рассказываю её сейчас исключительно вследствие истечения срока давности. В конце концов, по прошествии тридцати лет какие-то вещи уже переходят из разряда страшных в разряд смешных. А тогда было не до смеха.
Семнадцать лет – это время, созданное природой для того, чтобы пылко влюбляться, ярко гореть и так же быстро остывать, и увы тому, кто через этот огонь сам не прошёл в нужном возрасте. Я был не исключением, и большая часть моего десятого класса прошла под девизом «в кого б влюбиться, чёрт возьми». Выбор среди ровесниц был просто сказочный, но мне почему-то, как всегда, приспичило пойти своим путём, и где-то к весне меня угораздило по уши втюриться в дочку друзей семьи, к биоклассу не имевшую никакого отношения. Девочка была и вправду чудо как хороша, и мила, и умна, и не по годам развита, и, что называется, своего круга, да вот только училась она на тот момент всего лишь в шестом классе; дело едва не кончилось скандалом, а мой братик Лёнечка, большой весельчак, получил новый изумительный повод для упражнений в остроумии.
