— А вы? — спросила графиня снова у Савинкова, боясь обратиться к невротизированному троглодиту.
— Я нёс мешок и берёг лампу, чтобы колпак не сбили, — скуповато ответил Савинков, которому не хотелось стрелять в людей, пусть даже они становились свидетелями его преступления.
— Вас запомнили? — прошептала графиня трагически.
— Меня и Бориса Викторовича, — сказал Воглев. — На Юсси был капюшон.
— Плевать, — с гонором заявил Савинков. — Я всё равно в розыске.
«Деньги есть, теперь паспорт — и в Женеву, — мысленно докончил он. — В Варшаве уже не спрячешься».
— Мне больше другой дороги нет, — Воглев придвинул стул, плюхнулся на него и с обречённым видом обхватил голову обеими руками, закопался пальцами в космы. — Моя внешность слишком приметна. Срочно готовим эксперимент.
Лицо графини выразило крайнюю озабоченность. Савинков отметил, что она дрогнула в сторону Воглева, будто погладить и утешить, но в последний миг сдержала себя. С выражением отчаянной материнской жалости смотрела она на разбойника, преступившего все границы, отныне закрывающие возможность существовать в этом мире.
— Мы должны посоветоваться с Николаем Ивановичем, — нашлась она.
Подпольщики спустились в подвал.
— Крепость, каторга, кандалы, каменоломня, клеймение, кнут, — пророкотала голова.
— Последние два наказания сейчас отменены, — Савинков прикрутил вентиль и уменьшил давление в глотке.
Голова заговорила человеческим голосом:
— Нет такой преграды, которую не смогла бы преодолеть народная воля. Пусть медицинские опыты не пугают вас, Антон Аркадьевич. Благодаря науке и отваге, я перешагнул через смерть, — при этих словах Кибальчича «бесы» как-то разом посмотрели на пустое пространство со шлангами и кранами под стеклянной доской. — И у вас получится избежать казни. Более того, вы сразу будете избавлены от полицейского преследования. Достичь такой степени маскировки, чтобы слиться с воздухом, оставаясь при том во плоти, не удавалось никому из революционеров. Вы будете первым живым существом, которое сможет об этом рассказать.
— Если не сдохну, как кошка, — буркнул Воглев.
— Риск возможен, но оставить всё как есть — совершенно верная гибель. Вам, Борис Викторович, тоже следует об этом подумать.
— Посмотрю, как дела пойдут, — увильнул от прямого ответа Савинков. — У меня жена и дети. Я не готов предстать пред ними гласом из пустоты.
— Осмелюсь предположить, что и вы будете стараться избежать ареста и казни, — прозорливости Кибальчичу было не занимать. — Для этого вам придётся оставить ячейку и снова пуститься в бега, возможно, покинуть Россию.
— Я готов, — сказал Савинков. — Я привёл надёжного человека и, если надо будет, приведу ещё. Я знаю людей…
— Сначала закончим со мной, — от Воглева ещё пахло смертью. — Утром закажем аптекарю обесцвечивающий раствор, а сейчас предлагаю готовить оборудование. Его много, а лично для меня время дорого, и я не могу позволить его терять. Эфирные излучатели, добывающие ионы из эона силою электричества и обращающие ток их в диапазон икс-лучей и эн-лучей соответственно, — в тех ящиках на полке.
— Плешнер!
От удивления Анненский даже перестал бить. Сдёрнул с головы Непрушкина мешок из-под муки «Нестле», склонился, заглянул в слезливые глаза и переспросил:
— Кто распорядился отомстить Аркадию Галкину?
— Пле-е-ешнер, — проблеял Петрушка и разразился протяжными всхлипываниями обречённого доносчика.
Жандарм не поверил. Людвиг Плешнер сидел в одиночке на Шпалерной, его никто не собирался отпускать. С момента задержания не прошло и трёх дней, было всего лишь утро 10 сентября. Даже столь опытному прохиндею невозможно установить в столь короткий срок связь с волей, чтобы раздавать приказы о начале акций возмездия.
Александр Павлович выпрямился и обвёл взглядом комнату 101, в которой, помимо них, находился лишь Платон Кочубей, и перевёл дыхание. Не впервые уголовные преступники ставили его в тупик неожиданными признаниями, но великий сыщик не стал бы великим, если бы не умел находить выход из любой запутанной ситуации.
— Какой Плешнер? — с выражением величайшей брезгливости процедил он.
— Гуго Плешнер, британский коммерсант и масон, — выпалил Петрушка, извиваясь на стуле, чтобы унять ломоту в скованных за спиной кистях.
— Где же ты с ним встречался? — Анненский вложил в голос всё недоверие, которое смог вытужить.
Ротмистр утомился. Было утро. За ночь он успел отвезти Непрушкина в Департамент, собрать группу захвата, повязать банду ткачей-убийц, закрыть подозреваемых в холодной и приступить к допросу. Показания прирастали всё новыми откровениями. Долгий день не думал кончаться, обещая продолжение в виде новой бессонной ночи.
Когда Непрушкин сообщил адрес, по которому проживал британский подданный с супругой, Александр Павлович бросил Платону:
— Зови выводного. Едем.
Кони сытые пробили копытами до околотка, откуда к жандармам присоединились полицейские чины.
— У себя-с, — доложил дворник. — С вечера выходить не изволили. Слушают граммофон-с.
