Не обращая внимания на товарищей, Воглев принялся жадно жрать. Куски мяса крутились на языке, постепенно пачкая зубы, дёсна, щёки подливой, мало смываемой слюной, вращались, измельчались и проглатывались, отчего невидимка становился всё более приметным даже неопытному и невооружённому глазу. Марья зашла, чтобы по обыкновению своему безмолвно справиться, не нужно ли чего, но, узрев это непотребство, брезгливо отвернулась и тотчас вышла.
— Чувствуешь себя как заново родившимся, — прорычал троглодит, энергично орудуя вилкой и куском хлеба. — Хорошо быть богатым и успешным экспроприатором.
— Вы сегодня необычайно жовиальны, — пролепетала графиня, которая не притронулась к еде.
— Я принял стрихнин, — сказал Воглев.
На миг над столом повисла сосредоточенная тишина. Подпольщики размышляли, все ли непоправимые поступки уже совершены, или можно сделать ещё что-нибудь значительное.
— Но это же крысиный яд, — позволил себе напомнить Савинков.
— Сернокислый стрихнин — превосходное укрепляющее средство, если соблюдать дозу. Его рекомендовал Николай Иванович как тонизирующий препарат, усиливающий зрение, что мне сейчас жизненно важно. И действительно, я стал лучше видеть! И чувствовать запахи, — глубоко и с шумом втянул воздух невидимка. — Это усиливает аппетит!
Лишённый сегодня аппетита Савинков наколол на вилочку стебель спаржи, разрезал ножом на четыре части, задержал дыхание, отправил кусочек в рот и, не отрывая взгляд от тарелки, проглотил.
— Должно быть, хорошо быть богатым и вдобавок невидимым, — сказал он, чтобы поддержать разговор.
— Богатым, успешным и невидимым, — Воглев захохотал и на радостях налил ещё водки. — Знаете, что я передумал, лёжа в постели весь день? Как можно использовать моё новое качество? Эх, какие открываются просторы!
— О! — Савинков с интересом посмотрел на собеседника.
— Невидимому очень удобно распространять прокламации в присутственных местах.
— Но ведь прокламации не должны быть невидимыми, если предназначаются для того, чтобы их люди читали, — возразил юрист.
— И что же?
— Получается, они по воздуху летать будут?
— Да и пусть летают, а я ночью.
— Для этого вам придётся раздеваться, что в ненастную погоду приведёт к простуде. Сейчас осень на дворе.
— Можно наделать сколько угодно невидимой одежды, если освещать её эфирными лучами.
Савинков задумался. Факт, что сделать прозрачным можно всё, требуется лишь электричество и время, не приходил ему в голову.
— Так ведь можно сделать невидимыми револьвер и динамит.
От его слов графиня Морозова-Высоцкая дёрнулась, а Воглев прекратил чавкать.
— Я много думал об этом ещё в начале наших с Николаем Ивановичем опытов, — проговорил он с набитым ртом, проглотил и с жаром продолжил: — Невидимый револьвер, невидимый динамит с невидимым бикфордовым шнуром, обложенный невидимой картечью. Пронести в Сенат и взорвать посреди заседания. Невидимке можно всё!
— Допустимо ли это? — в один голос воскликнули Савинков и графиня, причём, Савинков с порицанием, а графиня с радостным ожиданием немедленного согласия.
И она его получила.
— Чтобы отомстить за всех наших, — твёрдо сказал Воглев, повторяя явно не в первый раз. — За всех казнённых и сосланных революционеров. За Софью Перовскую, за Желябова, за Кибальчича и всех остальных погубленных царским режимом.
«Вот что напела тебе голова», — подумал Савинков, на душе стало холодно и щекотно от развернувшихся пред ним масштабов террора.
— Пусть знают, что министров убить можно, а революционеров нельзя.
— А Государя? — Морозова-Высоцкая давно не выходила в свет, но многих из потенциальных жертв когда-то знала. — Не жалко?
— Николашку? Нет, не жалко.
Отрекшись от царя, нигилист-невидимка поднял рюмку.
— За террор!
Савинков не хотел, но поддержал его тост.
— Начнём сегодня! — взбодрённый водкой и стрихнином, Воглев горел жаждой действия. — К чёрту сидение в подвале, ограбим ювелирный магазин.
— Перкеле, — Юсси вытащил кисет и принялся набивать трубку. Он ещё не привык к невидимке, который после трапезы был не совсем прозрачный — ротовая полость и глотка висели над костюмом нечистым пятном, а сверху двигались в пустоте красные круги зрительного пигмента. Всё это производило на крестьянина удручающее действие, а энергичность Воглева и его дерзкие планы наводили на опасение, что товарищ не только переродился, но и повредился умом.
— Почему ювелирный? — осторожно спросил Савинков.
— Хочу подарить Аде бриллиантовое колье. Самое богатое, какого Зальцберг и на витрине не видела. Хочу увешать её с головы до ног побрякушками. А ты, Юсси, Марье подаришь.
— Не лучше ли взять банк? — рискуя показаться занудным, продолжал настаивать Савинков.
