Я со вздохом облокачиваюсь о перила и принимаюсь смотреть, как за кулисами рыжий котёнок играет с шёлковым шнурком. И потому пугаюсь, когда Дамиан неожиданно кладёт мне руку на плечо и, когда я удивлённо оборачиваюсь, крепко обнимает и целует. И тихо шепчет, прижавшись лбом к моему лбу: «Мне всё равно. Я люблю тебя — и только это важно». Получается немного пафосно, но сейчас я не рискую пошутить на этот счёт.
Обсуждения наших отношений за стеной ложи становятся ещё яростнее. И минут через пять к нам стучится и без приглашения входит какой-то высокий лысый мужчина лет пятидесяти, толстоватый и сразу занимающий собой всю ложу.
— Ваше Высочество, — сально улыбается он мне. Потом отвешивает что-то вроде поклона и кивает Дамиану. — Я…
Имя звучит два раза — первый раз оно совпадает с громовым раскатом. А второй получается смазано и странно, как шипение недовольного кота, так что смысл я не улавливаю. А вот Дамиан, кажется, понимает, потому что бледнеет ещё сильнее, а лицо становится изумлённо-восторженным, как у ребёнка, которому показывают чужую красивую игрушку.
А потом этот странный всё-ещё-незнакомец объясняет, зачем он пришёл. Мы с Дамианом его якобы вдохновили на написание нового шедевра. И не могли бы мы приехать к нему, ну, скажем, завтра, чтобы подробно рассказать, как мы дошли до жизни такой, читай, влюбились.
Я смотрю на Дамиана — тот молчит, по-прежнему с восторженным лицом. А толстяк разливается соловьём, что после этого история наших злоключений осчастливит читателей, вдохновит на подвиги и всё в том же духе, такое же позитивное. Минут десять мне вешают на уши эту лапшу, потом толстяк спохватывается, говорит, что в его романе один из нас, конечно же, умрёт, зато это будет очень поучительная смерть, очень трагичная и красивая, и мы можем выбрать, чья именно.
Я терпеливо жду, что Дамиан его выгонит, но он слушает молча, как зачарованный, поэтому на фразе «вашу историю буду ставить в театрах, и она станет куда популярней этих слезливых драм исписавшегося Златоуста», я встаю, подхожу к толстяку и вежливо прошу его заткнуться. И выйти. Заодно и на дверь показываю. А то вдруг он забыл, в мечтах о популярности и радужных перспективах.
— Вы отказываетесь? — удивляется толстяк.
На всякий случай я повторяю — короче и понятнее. Очнувшийся Дамиан пытается вмешаться, но меня уже не остановить — я толкаю на себя кресло и совсем не дружелюбно объясняю, что я с этим креслом сделаю, если кое-кто сейчас не уйдёт.
Толстяк уходит, но напоследок объявляет грозно, что он про нас всё равно ещё напишет, но теперь это нам совсем не понравится.
— Виола! — слабо выдыхает Дамиан, когда я запираю дверь ложи. — Это же… — и тот же набор шипящих звуков.
— И?
Дамиан смотрит на меня и пытается сформулировать — долго, ещё минут пять. Оказывается, этот толстяк — местный гений литературной мысли. Пишет только трагедии, про любовь — всё женское население обливается слезами, когда этот доморощенный Коэльо осчастливливает их ещё одним шедевром. Дамиан уверяет, что глаголом жжёт этот «Шипящий» получше драконов, а чувства, им описанные, такие яркие и душещипательные, что слёзы прямо сами наворачиваются. Особенно, когда в последний книге он убил главную героиню…
На этот месте я Дамиана прерываю и аккуратно интересуюсь, где это он узнал такие подробности? Дамиан краснеет, и я понимаю, что этот Коэльо — его кумир. И да, Дамиан читает слезливые мелодрамы.
— Дамиан, нам нужно серьёзно поговорить.
— Да, Виола…
— Я могу сделать для тебя очень многое, но если этот толстяк напишет о нас свою трагедию, я ему лично докажу, что рукописи очень даже горят.
Дамиан моргает, смущённо смотрит на меня и кивает.
А я придумываю коварный план: потренироваться с флером, изменить таким образом внешность, прийти к этому литературному гению и рассказать ему трагедию про нас с Ромионом. И сразу сказать, кто из нас умрёт. Конечно же, Ромион. И так бы подгадать, чтобы этот шедевр вышел аккурат накануне местного первого апреля.
Ромион меня не простит, но чёрт возьми, это будет весело. К тому же, музу этого гения надо чем-то занять. А то ведь напишет…
Остаток спектакля я смотрю на Дамиана и пытаюсь понять, как суровому демонологу могут нравиться такие вот слезливые истории.
Тем временем действие на сцене немного разбавляет хлынувший ливень, но так как с платьицем актрисы творится то же, что стало бы с моим, не забери я у Дамиана его плащ, то на сцену зрители смотрят лишь усерднее.
Скажу честно, даже мне делается интересно — в конце, на том месте, где русалочка решает выброситься в море и не убивать своего возлюбленного. В этой версии она так картинно рыдает с кинжалом в руках, голая и мокрая, что мне даже становится её жаль.
И да, в этой версии корабль принца тонет вместе с ним и его молодой женой. А русалочки, готовой спасти возлюбленного, больше нет, потому как она уже стала пеной морской. Все умирают. Занавес.
— Мне кажется, конец там был немного другой, — задумчиво говорит Дамиан, глядя, как потрясённые зрители понемногу покидают зал.
— Угу. И я даже знаю, кто его изменил.
