- Чья же теперь очередь? - смутившись, степенно начал дьяк Христофор. - Теперь очередь пыркэлаба Крэчуны, его милости Харалампие Панцу. Этого боярина, - осклабился он, - точно курицу на насесте, схватил запорожский есаул Григорий Оплетин. Ввести Харалампие Панцу.
- Ведут, - отвечал привратник дед Арвинте, повернувшись с неожиданным проворством. - Сюда, боярин, - обратился он к пыркэлабу Харалампие.
От пыркэлаба осталась лишь жалкая тень. Он еле волочил ослабевшие ноги. Мигая, в страхе поглядывал то на судей, то на Подкову. На вопросы митрополита Харалампие Панцу утвердительно кивал головой, признавая, что действительно был в отряде боярской конницы, перешедшей на сторону язычников в лето семьдесят четвертое.
Дьяк Христофор шептал про себя:
- Сейчас поставим ему крест. Отрубят ему голову, а я чернилами вычеркну его из списка. Готово!
Митрополит вынес приговор.
Пыркэлаб Крэчуны диким взглядом поглядел вокруг и, упав на колени, протянул руки к господарю. Но служители подхватили его и уволокли. Дед Арвинте покачал головою, глядя ему вслед.
На красном крыльце раздался громкий голос глашатая:
- Харалампие Панцу, пыркэлаба Крэчуны, предать казни через отсечение головы.
До слуха судей донесся протяжный рев собравшейся во дворе толпы.
Тем же порядком были осуждены виновные бояре волости Путны: второй ворник Анастасие Тротушану, казначей и сборщик дани, подарков и пешкеша Штефан Дымбу, господаревы судьи Василе Белей, Константин Мындру и Ницэ Боу, бывшие фокшанские ворники Захария Фрынку и Захария Стегару и, наконец, Костя Лепэдату, спэтар [боярский чин - командующий] Петру Хромого.
Все они предстали перед судом, признали свою вину и выслушали укоры высокопреосвященного владыки Анастасия, затем под угрожающий рокот и крики толпы прошли по двору для принятия сурового наказания.
Стража во дворе наклонила копья, и народ несколько приутих.
На помост, возведенный в глубине двора, за дворцовыми хоромами, поднялся палач Измаил Арап. Он попробовал острие топора средним пальцем левой руки, потом засучил рукава красной рубахи и тонким голосом прогнусавил:
- Бар-бар, бар-бар!
- Бараны! Бараны! - вопила толпа, наслаждаясь видом громадного и кроткого слоноподобного палача, привезенного турками из Абиссинии и проданного молдавскому двору в дни княжения Лэпушняну.
Иной пищи, кроме бараньего кебаба, Измаилу не требовалось; иного ремесла он не знал - будучи скуден умом и нем, ни к чему другому не был пригоден. Спал, положив рядом с собой топор, и в долгие дни безделья все натачивал его о каменный брусок и смазывал затем бараньим жиром. С годами Измаил Арап не менялся, не ведая своих повелителей, оставался глухим и немым орудием господаревой власти.
После недолгого молчания народ опять загомонил:
- Бараны! Зарезать их!
В сияющей небесной вышине с шумом пронеслась к пруду, блестевшему в лощине, стая уток.
- Бабка Мария, - крикнул кто-то в толпе, - утки твои улетели к пруду.
Толпа загоготала, и в это же мгновение пронесся второй вопль палача:
- Ай! Ай!
Измаил Арап наносил удар преклонившему колени осужденному, и голова скатывалась на помост. Палач тотчас подхватывал ее, показывая народу и рыча, скалил белые, как у тигра, клыки.
Судьи, заседавшие в гнетущей тишине тронной палаты, догадались по крикам и внезапному молчанию толпы, что началась страшная работа.
В душе Никоарэ щемящее чувство жалости боролось с непреклонным решением свершить справедливое возмездие; у него мелькнула тоскливая мысль: "Первая неизменная основа власти молдавских господарей - дьяк. Вторая - палач".
За час до полудня господарь поднялся с престола и с утомленной улыбкой сказал судьям:
- Довольно. Каждому дню своя доля зла. Завтра, в субботу, у нас будет больше работы - и так каждый день, пока не исчерпаете список. Привозят пойманных и из других городов.
- Государь, - заговорил логофет Раду, - разослал я весть по уездам, что женам и детям разрешается взять для предания земле тела казненных и погребение совершить в любом храме. Господин, - прибавил он шопотом, перед обедом просит тебя матушка Олимпиада заглянуть в горенку брата. Как будто стал оживать.
- Наконец-то слышу добрую весть!.. - со стоном молвил Подкова.
Он отпустил стражу. Оставив при себе лишь логофета Раду, вошел в комнату Младыша. Олимпиада сидела в углу. В комнате царила тишина, тень и прохлада - узкое оконце выходило на запад. Младыш был в воинском кафтане, но без пояса и оружия; он полулежал на постели, опершись спиной о подушки. Улыбался вялой, безразличной улыбкой. Не думал ни о чем. Душевная боль отражалась в его глазах, точно бледный месяц в стоячей воде.
И все же больной пошевельнулся, когда вошел Никоарэ. Услышав звук его голоса, поворотил немного голову. Старший брат осторожно сел рядом и взял его за руку.
- Сашко, - тихо позвал Никоарэ, - Сашко...
- Да... - прошептал Младыш.
- Сашко, скажи, чего тебе хочется...
- Батяня, батяня! - внезапно закричал несчастный.
- Говори, - ласково сказал Никоарэ, обнимая его за плечи.
