Вслед за этими чужеземцами дорогой, которая вела из Рэзбойен и Тупилац, пожаловали к полдню еще трое, должно быть, горные пастухи, подумал хозяин. У пояса висят башлыки, на голове — широкополые шляпы; беленые сывороткой рубахи стягивает широкий кожаный кимир, на ногах кожанцы с загнутыми носками. Как и у тех, что прибыли ранее, у всех троих наверняка есть оружие, только не на виду. Косматые кожухи приторочены сзади у седел; должно быть, в них и припрятаны балтаги с короткой рукояткой.
Сняв поклажу с коней, они, как и первые всадники, некоторое время отдыхали. Поглядели на козацких лошадок — те свободно паслись на лужайке, ловко отрывая зубами сухие пучки травы.
— Добрые кони, — проговорил старый овчар, — сами добывают себе корм. Да и наши гуцульские не хуже. Вы вроде как нездешние будете?
Старший из двух незнакомцев, приехавших с северной стороны, кивнул: верно, мол, нездешние. Но ничего не ответил. Он был седой, немного взъерошенный, с затуманенным взором. Его спутник был помоложе, черноволосый и смуглый, глаза у него блестели, точно капли дегтя.
Старший овчар нагнулся к своим товарищам (один был его лет, другой молодой хлопец) и шепнул им несколько слов. Те кивнули.
— Просим хозяина подойти к голодным, а пуще того жаждущим путникам, обратился он к Горашку Харамину, стоявшему среди земляков.
Харамин заторопился:
— Хлеб у меня есть, — заверил он, — а брынза, поди, у ваших милостей у самих найдется.
— Верно, хозяин. А еще потребуется нам кувшин вина.
— Можно.
Хозяин оборотился к приезжим, прибывшим первыми.
— А вашим милостям что будет угодно?
— Да и нам бы кое-что потребовалось, только мелких денег нет.
— Не беда. На заезжем дворе Харамина путник может утолить жажду и голод, не разменивая злотых.
— Серебряных талеров, братец Харамин.
— Ну что ж, не разменивая серебряных талеров.
Седой проезжий рассмеялся.
— Добрые порядки в молдавской стороне.
— Верно, — подтвердил хозяин. — Только вот господарские порядки никуда не годятся. Откуда же вы следуете, ваши милости?
— Такому достойному человеку можно и сказать: от ляхов едем.
— Вот как! Друг другу приятели будете, что ли? На братьев вроде как не похожи.
— Нет, мы братья. Не по матери — по кручине.
Харамин вытер рукавом потный лоб и с удивлением уставился на собеседника.
— С тобой, добрый человек, не помню, чтобы встречался я, а вот товарищ твой заезжал ко мне на постоялый двор.
— Возможно, — молвил седой путник.
— Заезжал я на твое подворье, батяня Горашку, — подтвердил второй путник. — У тебя хорошая память.
— Узнаю голос, — обрадовался хозяин. — Я ведь тоже певчим был на своем веку. Зовут тебя Иле, и проезжал ты летось с дьяком. А тот дьяк такое нам поведал, что его и теперь еще вспоминают наши земляки.
Пастухи, не мигая, смотрели на них, прислушиваясь к разговору. Потом оставили свой угол и подошли поближе.
— Хозяин, — попросил самый старший, — не томи ты нас ради бога. Принеси-ка побыстрее кувшин — угостим братьев по кручине.
— Живо сбегаю, одна нога здесь, другая там, — крикнул Харамин.
Он и впрямь побежал и мигом воротился, запыхавшись, неся два больших кувшина. Один поставил возле себя, второй пододвинул поближе к приезжим.
— Дозвольте, люди добрые, — проговорил он, — позвать и вон тех селян из долины Молдовы выпить из моего кувшина. И вас дозвольте попотчевать. А как опорожним мой кувшин, тогда пейте из своего.
— Быть по сему, — согласился старый пастух. — Мы достанем из дорожной сумы копченой брынзы, а радушный хозяин даст нам хлеба и велит своему одноглазому служителю поджарить на угольях кусок сала, чтобы хватило всему собранию. У меня в поясе, хозяин, денег вдосталь.
Младший брат по кручине, Иле Карайман, кинул долгий взгляд на овчаров, вспомнилась ему удалая застольная, и, не долго думая, он затянул сладким голосом:
— Ох-ох! — вздохнул он, — давно уж не радовалось сердце мое.
Седой пастух тут же загудел басом:
— Так ты, братец, вон какой? — обрадовался взъерошенный путник из ляшской стороны. — Ударим по рукам! И пить желаю я с тобой из одной чаши.
Когда первый кувшин был опорожнен, старый пастух оттолкнул его ногой и, потянув к себе свой кувшин, наполнил кружку.
— Эге-гей, братья! — гаркнул он. — Знай же: я всем известный Пахомий, чабан из Пьятра-Тейулуй на реке Бистрице; вот этот — брат мой родной, а вон тот — сынок его, а мне, значит, племянник. Покинули мы родную землю, уходим через Днестр туда, где, как мы слыхали, молодецкими делами прославился доблестный витязь, земляк наш, по имени Ботгрозный.
— И мы про него наслышаны… — подтвердил хозяин постоялого двора.
