— Ты все понимаешь по-своему!
— Как могу! — ответил Сергей и кулаком ожесточенно взбил подушку. — Не прощу только себе, что на тебя навел этих гадов...
Алена отвернулась.
— Ведь не хотел тебя впутывать... — запоздало покаялся Сергей, один за другим стаскивая кеды. Шевельнул пальцами босых ног. Критически оглядывая их, подумал, что дома не удалось бы лечь с такими ногами. Встал, перенес трофейную двустволку ближе к своему изголовью. — Гасить? — спросил, положив руку на выключатель.
Алена посмотрела грустными, какими-то жалобными глазами.
Сергей щелкнул выключателем. И когда вытянулся на полу, под потолком тяжело, грузно заворошилась чернота. И зыбкая тишина сразу стала густой, вязкой. Направо едва белели у противоположной стены Аленины простыни, ее саму не было видно.
— Жалко, что он меня по руке чиркнул... ― сказала Алена.
— Не болтай... — предупредил Сергей.
Она будто не слышала его:
— Мне бы сейчас лежать при смерти, когда уже все можно...
Сергей напряженно вслушался.
— Это я виноват, Алена: я чуть не убил тебя, а не они! Помнишь, я говорил тебе, что они успокоились? И сегодня дразнил их. Как мог, дразнил! Я знал, что они пойдут на это. Но я, Алена, провоцировал их на себя...
— Зачем, Сережка? — Она повернулась в постели.
— Сначала хотел доказать Лешке, какие у него друзья... — ответил он после паузы. — Потом просто доказать, что это они — не другой кто... А потом... Потом и это стало не нужно.
Алена с минуту не двигалась. Ждала или думала?
— А если бы им удалось... тебя?..
— Мне это было как-то все равно, Алена! — резко проговорил Сергей. И в напряженном молчании понял, что сказал не то. — Просто бы я им не дался... — раздраженно добавил он и, злой оттого, что творит лишнее, закончил: — Кто-то же должен был взять все это на себя?!
Алена медленно повернулась на спину.
— Ну вот... И хорошо, что взяла я... — тихо сказала она.
Сергей больно куснул губы. Что-то в их разговоре было неправильным, что-то не так, как нужно. И когда замолчали оба, осталась недосказанность.
— Ты спутала им все карты, Алена... И мне. Я ждал их здесь. Ждал того, кто побывал в усадьбе. Тебя бы они, может, не тронули... Но ты в таком же костюме, как я...
Она молчала. И разговор повис опять в какой-то незавершенности, которую он не мог объяснить, но чувствовал.
— Алена... — позвал Сергей.
— Что?.. — помедлив, тихо спросила она.
— Ты какая-то странная: вчера, сегодня... Что тебе приходит в голову?.. Раз ты что-то хотела сказать мне?
Она даже не уточнила, в который раз. Значит, она помнила.
— Никто мне теперь не поверит... — ответила она, произнеся конец фразы едва слышно, так что Сергей не решился ни о чем больше спрашивать и молчал в ответ, глядя, как кружится мрак над головой. Молчал, пока не уловил в тягостной тишине непривычные, сдавленные звуки.
— Ты плачешь, Алена?..
— Лежи, Сережка! Не вставай! — прикрикнула она. И повторила еще раз: — Не вставай, слышишь?! — Конечно, плакала... А он и не пытался встать. Лежал, глядя в быстро и все быстрей кружащуюся темноту, думая, что все всегда получается немножко не так, как хочешь. И наверное, никогда не выходит в жизни, чтобы все было совсем как надо.
* *
*
Утром Алена поднялась первой и внешне выглядела, как обычно. Но так мог бы подумать лишь тот, кто знал ее мало, потому что встала она замкнутой и неулыбчивой больше, чем всегда. Отправила Сергея во флигель переодеваться. Ему пришлось, хоть и с опозданием, вымыть около бочки во дворе ноги, надеть свежие носки, босоножки, праздничные брюки, белую рубаху, жилет, — словом, приобрести вид, который свидетельствовал бы, что он не имеет ничего общего с Гнилым хутором, так презираемым Лешкиной матерью.
Когда он вернулся, Алена ждала его в черном, с широким кожаным поясом платье. Волосы она опять заколола справа, и эта вызывающая асимметрия и загнутые к вискам брови делали ее взгляд холодным, почти отрешенным.
Сергей принес тщательно отмытый от следов грязи фанерный сундучок, взял «болонью» и (аккуратно — для тех, кто знает, как это делается, небрежно — для всех остальных) обмотал ее вокруг руки с чемоданчиком.
Алена наблюдала со стороны, пока он занимался этой нехитрой операцией, словно ждала объяснений. И так как он молчал, спросила:
— Что это?
— Хочу узнать у вашего с Надькой кавалера... где он балык берет! — ответил Сергей.
Она сдержала дрогнувшие брови и сказала ровным, без тени шутки голосом:
— Не надо, Сережка. Хорошо? Больше об этом никогда не надо.
Ответить ему было нечего. Любая перемена в Алене — это всякий раз необходимость как-то по-новому держать себя с ней. И ему не часто удавалось разгадать направление этих перемен.
Вышли рано, чтобы, если не подвернется машина, пройтись до Южного пешком. Но в каком-нибудь километре от Никодимовки их догнал грузовик с крытым возле кабины кузовом. В дороге Алена была такой же замкнутой. Глядела на убегающий по бокам дороги лес, молчала, прямая, невозмутимая, как сфинкс.
День предстоял жаркий, и солнце катилось в чистой, без единого облачка синеве.
