— Черт, — я бросилась к нему в объятия, от чего мы оба чуть не упали со стульев. Я любила Вона и правда-правда переживала от мысли, насколько сильно его не заслуживала, и все же он был рядом и любил меня все так же. — Я так сильно тебя люблю. Я не хочу, чтобы ты проходил через это.
— Я не хочу этого и для тебя. Однако, похоже, что Бог нас испытывает.
Я отстранилась от него, держа свои ладони на его груди, и заглянула в его глаза, которые буквально сверкали от волшебных искорок вокруг зрачка.
— Ты в него веришь?
Он на секунду нахмурился:
— В кого? В Бога?
— Ага. Ты веришь в Бога?
Он сделал глубокий вдох и посмотрел так, будто он только что впервые об этом задумался. Хотя, как я знала по опыту, такой вопрос задают себе, когда сталкиваются с бедой. А Вон столкнулся с самой большой бедой; должно быть, он много раз задумывался о существовании Бога, а может и молился ему, просто на всякий случай.
— Не знаю, Блу. Когда-то, думаю, да, верил. Мама брала меня в церковь, так что каждое воскресенье я выглядел, как хороший католический мальчик. Я посещал воскресные религиозные занятия вместе со всеми детьми, и считал существование Бога и его заботу о тех, кто делает добро и верит, как само собой разумеющееся. А потом мама заболела раком и я его возненавидел. Я так сильно его ненавидел, что даже признался ему в этом. Я отправился в его обитель, где мы восхваляли его и молились, и сказал ему, что ненавижу его.
У меня защемило в сердце, когда я представила его, плачущим от боли и взывающим к Богу о помощи. Его ненависть была именно такой, в форме крика. В тот день Бог его не услышал. Он не услышал и меня, когда я делала то же самое после того, как мама не вышла из комы.
Вон продолжил, а я старалась оставаться сильной ради него:
— Затем ненависть к нему переросла в ненависть ко всем людям. А потом я понял, что если бы Бог, о котором я узнавал, и вправду существовал, то он бы не забрал у меня маму, оставив меня в одиночестве. Думаю, сейчас я произношу его имя только по старой привычке.
Я сдерживала слезы и дрожь, хотя чувствовала, что была на грани. Я протянула руку и погладила его по щеке, чтобы он понял, что это было воспоминанием, а не настоящим.
— Впервые, Вон, я не чувствую себя одинокой. По-моему, впервые.
Его глаза затрепетали, когда он понял мои слова, значение чего я сама только что осознала.
— Вон, Бог не бросал нас одних, он привел нас друг к другу. Он существует. Он дал мне шанс быть с тобой и потому я знаю, что в итоге я все равно этого добьюсь. Я чувствую это здесь, — сказала я, ударив себя в грудь и веря каждому слову. — Я буду жить, потому что мы нужны друг другу, потому что мы так сильно любим друг друга, что наша любовь убьет нас обоих ради этой цели, а это будет слишком большой ценой.
— Надеюсь, ты права, Блу. Надеюсь, ты права.
— Я знаю, что да. Впервые я знаю это.
Бенни вернулся, держа в одной руке пирог, а в другой три вилки и баллончик со взбитыми сливками под мышкой.
— Не знаю, что ты там знаешь, — сказал он, — но я знаю, что настало время для пирога.
Мы с Воном рассмеялись и он, взяв меня за руку, сказал:
— Я знаю, что для пирога всегда есть время.
Мы прикончили почти весь яблочный пирог, когда Бенни посмотрел на меня. Проглотив содержимое набитого рта, он спросил:
— Почему они называют это большой буквой Р?
Я бегло взглянула на Вона поверх плеча Бенни и, прежде чем положить вилку на стол, откинулась на спину и посмотрела в глаза своего маленького брата. Я успокаивающе улыбнулась, надеясь, что он это почувствует.
— Ну, так называют болезнь, которая у меня, потому что некоторые боятся говорить об этом или слышать.
— Как Волан-де-Морта в «Гарри Поттере»?
Я видела, как за спиной Бенни улыбнулся Вон, я тоже стала улыбаться шире несмотря на беспокойство моего брата.
— Точно, именно так. Думаю, они боятся, что если просто сказать это слово или его имя, то это повлечет за собой опасность для них самих.
— Это глупо!
Вон усмехнулся:
— Я согласен, бро.
Бенни оглянулся на Вона, который в ответ подмигнул ему.
Бенни снова посмотрел на меня и, поджав губы, спросил:
— Так это поэтому папа ненавидит это слово?
У меня заболело в груди от понимания того, что Бенни чувствовал напряжение, исходящее от отца.
— Отчасти.
— Ладно, а почему мы не называем это каким-то другим словом, к примеру... Лоракс?
— Это кино. Нельзя называть рак именами персонажей из детских мультиков. Однако это блестящая идея. Мы могли бы называть его...
— One Direction! — с энтузиазмом сказал Вон, отчего я чуть не задохнулась, а Бенни захихикал.
— Вон, мы не будем называть мой рак, используя название мальчишеской группы, которую обожает треть девочек-подростков во всем мире.
— Хорошо, — сдаваясь, простонал он. Выглядел Бенни тоже понуро, отчего я рассмеялась.
— Как насчет Франкенштейна? — предложила я.
— Франкенштейн? — проскулил Вон, а Бенни скривился.