Эпиграфом к пьесе поставлена русская пословица: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива». Гоголь, конечно, никогда не рисовал портретов, он пользовался зеркалами и как писатель жил в своем зеркальном мире. А каким было лицо читателя – пугалом или идеалом красоты, – не имело ни малейшего значения, ибо не только зеркало было сотворено самим Гоголем, со своим особым способом отражения, но и читатель, к которому обращена пословица, вышел из того же гоголевского мира гусеподобных, свиноподобных, вареникоподобных, ни на что не похожих образин. Даже в худших своих произведениях Гоголь отлично создавал своего читателя, а это дано лишь великим писателям. Так возникает замкнутый круг, я бы сказал – тесный семейный круг. Он не открывается в мир. И подходить к пьесе как к социальной сатире (вторя мнению общества) или как к моральному обличению (запоздалое оправдание, придуманное самим Гоголем) – значит упускать из виду главное в ней. Персонажи «Ревизора» – не важно, станут они или нет образцами для людей из плоти и крови, – реальны лишь в том смысле, что они реальные создания фантазии Гоголя. А Россия, страна прилежных учеников, стала сразу же воплощать его фантазии в жизнь – но это уже дело ее, а не Гоголя. В России гоголевской эпохи взяточничество цвело так же пышно, как цвело оно и цветет повсюду в Европе, а с другой стороны, в любом из русских городов той поры проживали куда более гнусные подлецы, чем добродушные жулики из «Ревизора». У меня давняя неприязнь к тем, кто считает, что произведения должны быть познавательными, национальными, воспитательными или питательными, как кленовый сироп и оливковое масло, – вот почему я так много говорю об этой довольно бесплодной стороне «Ревизора».
Пьеса начинается с ослепительной вспышки молнии и кончается ударом грома. В сущности, она целиком умещается в напряженное мгновение между вспышкой и раскатом. В ней нет так называемой экспозиции. Молнии не теряют времени на объяснение метеорологических условий. Весь мир – озоново-голубой всполох, и мы посреди него. Единственная театральная традиция, которой придерживался Гоголь, – это монологи, однако ведь и люди разговаривают сами с собой во время тревожного затишья перед грозой, ожидая удара грома. Действующие лица – люди из того кошмара, когда вам кажется, будто вы уже проснулись, хотя на самом деле погружаетесь в самую страшную (из‐за своей мнимой реальности) область сновидений. У Гоголя особая манера заставлять «второстепенных» персонажей выскакивать при каждом повороте пьесы (романа или рассказа), чтобы на миг блеснуть своим жизнеподобием (как полковник П***, проходящий мимо во сне Шпоньки, или ряд созданий в «Мертвых душах»). В «Ревизоре» этот прием обнаруживается с самого начала, когда городничий Сквозник-Дмухановский читает странное личного характера письмо своим подчиненным – смотрителю училищ Хлопову, судье Ляпкину-Тяпкину и попечителю богоугодных заведений Землянике (перезрелая, коричневатая земляника, попорченная лягушачьей губой) и другим. Обратите внимание на кошмарные имена, столь отличные от, скажем, холеных «голливудских русских» псевдонимов Вронский, Облонский, Болконский и т. д. у Толстого. (Фамилии, изобретаемые Гоголем, – в сущности, клички, которые мы нечаянно застаем в тот самый миг, когда они превращаются в фамилии, а метаморфоза это то, за чем всегда интересно наблюдать.) Прочтя важную часть письма относительно предстоящего приезда ревизора из Петербурга, городничий машинально продолжает читать дальше, и из его бормотания рождается вереница поразительных второстепенных существ, которые так и норовят пробиться в первый ряд: «…сестра Анна Кириловна приехала к нам с своим мужем; Иван Кирилович [судя по отчеству, брат] очень потолстел и все играет на скрипке…»
Прелесть в том, что эти второстепенные персонажи потом так и не появятся на сцене. Все мы хорошо знаем, чего стоят якобы незначащие упоминания в начале первого действия о какой‐то тете или о незнакомце, встреченном в поезде. Мы знаем, что «случайно» упомянутые лица – незнакомец с австралийским акцентом или дядюшка с забавной привычкой – ни за что не были бы названы, если бы минуту спустя не появились на сцене. Ведь «случайное упоминание» – верный признак, масонский знак традиционной литературы, указывающий, что именно этот персонаж окажется главным действующим лицом произведения. Всем нам известен этот банальный прием, эта конфузливая уловка, часто посещающая первые действия как у Скриба, так и в бродвейских постановках. Знаменитый драматург как‐то заявил (по‐видимому, раздраженно отвечая приставале, желавшему выведать секреты его мастерства), что если в первом действии на стене висит охотничье ружье, в последнем оно должно выстрелить. Но ружья Гоголя висят в воздухе и не стреляют; надо сказать, что обаяние его намеков и состоит в том, что они никак не материализуются.
