Очень разноречивые чувства вызвал вопрос сына. Это и гордость, что вырос не трусом, не приспособленцем, который рассчитывал бы на высокое воинское звание отца, чтобы избавиться от исполнения долга, а вместе с тем сердце защемила тревога. Николай Иванович знал, что такое война и как мало в ней значит человеческая жизнь. Но превыше всех других чувств с юных лет было для него характерным развитое чувство справедливости и совестливости. Совесть не позволяла ему пресечь этот разговор. Он понимал, что, останови он сейчас порыв сына, он тут же потерял бы право посылать чужих сыновей в бой. Единственно, что он мог, – это обратить внимание сына, что ему всего лишь семнадцать лет и срок призыва у него наступит через год.
– Ты, папа, пошел на военную службу шестнадцати лет, – тут же сказал Юрий. – И не говори, что время было другое… И в наше время, сам же ты мне рассказывал в письмах о сыновьях полков…
– Для солдата – рано, для сына полка поздно! – поправил отец сына. – Учебной команды у меня нет на фронте… Надо будет подумать, как все это устроить по чести…
– Тебе, папа, виднее, как по чести. Но я твердо тебе заявляю: я должен быть на фронте. Все остальное не по чести. Вот пока мама нас не слышит, давай и решим. Это мужской разговор… – Но мать слышала из-за двери, о чем они говорили, не выдержала и вошла.
– Это что у вас за мужской разговор мальчика и мужа? Ты, Юра, выкинь это из головы, я тебя никуда не пущу!
Николай Иванович обнял жену и молвил:
– Наступает час, когда птенцы вылетают из гнезда.
– Ему только семнадцать!
– И только семнадцать, и уже семнадцать! – поправил Николай Иванович. – У меня есть такие. Ребята в четырнадцать, даже в двенадцать лет ходят в разведку, А нашему – семнадцать… Я не могу ему отказать, не имею права!
– А у меня разве нет права его остановить? – спросила Анастасия Семеновна. – Ему еще год до призыва… Глядишь, и война кончится…
– Люблю тебя за откровенность! – сказал Николай Иванович. – Но знать тебе, что через год война не кончится. И чем раньше Юра пройдет ее суровую школу, тем лучше… для него же! Так что, мать, собирай нас вместе.
– А Лида? – спросил Юрий.
– Что Лида? – воскликнул Николай Иванович.
– Она тоже… Санинструктором. И ее не остановишь, – пояснил Юра.
Уезжал из Джамбула Николай Иванович с сыном[1] и дочерью… Остался с матерью младшенький – Борис.
В конце марта распутица приостановила активные дейстствия на фронте. Фронт стабилизировался по линии Севск – Рыльск – Белгород – Волчанок, по реке Северский Донец.
62-я армия получила приказ передислоцироваться в район Купянска и Сватово на Северский Донец. Ночью без огней и световых сигналов тронулся головной эшелон армии. Командарм и Крылов попрощались с волжской землей, которой они и вся армия отдали столько своих сил. Продвижение шло очень медленно.
Чуйков всегда был нетерпелив и там, где это было возможно, спешил ускорить события. Он пересел в «виллис», забрав с собой и Крылова. Они сильно опередили эшелоны армии, хотя пробитые в снегу дороги тоже были не очень-то пригодны для быстрой езды.
Когда прибыли в штаб Юго-Западного фронта, то узнали, что Николаю Ивановичу Крылову присвоено звание генерал-лейтенанта и что его отзывает Москва. В Генеральном штабе не забывали организатора одесской, севастопольской и сталинградской обороны, и уже давно, еще в дни сталинградских боев, его судьба была предопределена, ему готовили новое ответственное назначение.
Стало ясно, что Чуйков останется командармом, ибо армии предназначалась особая роль в дальнейшем ходе войны, а Крылов из Москвы уже в армию не вернется.
На проводы начальника штарма собрались все ветераны 62-й. В разбитом здании сельской школы, в зале без окон и дверей расставили учительские столы и ученические парты. Накрыли стол. Комдивы, командиры полков и бригад знали, что их оставляет не обычный начальник штаба, а человек, уже выросший в значительного военачальника, с которым было бы легче решать те задачи, которые ставила перед ними история. Но все понимали, что Николай Иванович перерос свою должность начштарма.
«Бывают в жизни минуты, – рассказывает Чуйков, – когда хочешь что-то сказать идущее из глубины души, но слов для этого не находится. Беден язык, что ли, или волнение глушит слова, и кажется их смысл притупленным, невыразительным. Так было и со мной в ту минуту. Слезы душили меня. Мне хотелось продлить минуты расставания, дольше смотреть на него, слышать его голос, по я ушел после короткой прощальной речи. Мне надо было остаться одному. Николай Иванович меня понял. Перед самым отъездом он зашел ко мне в хату, и мы с ним простились…»
В Москве Крылова принял первый заместитель начальника Генерального штаба Александр Иннокентиевич Антонов. Николаю Ивановичу предлагался выбор. Или назначение начальником штаба фронта, чего удостаивались очень немногие генералы и немногие удерживались на этих постах, или командование армией. Антонов не торопил. Советовал подумать.
