«Поэзия – зеркало, отражающее жизнь, – повторял критик вслед за Платоном и Жан-Полем, – и творение Гоголя, которое всесторонне касается русской жизни, требует взаимного повсеместного к себе участия. Гоголь оправдал слова Виктора Гюго, который говорил, что всякий истинный поэт, независимо от идей, имеющих источником собственную организацию, и идей, сообщаемых ему вечной истиной, должен совмещать в себе сумму идей своего времени». «Точно ли сфера содержания поэмы Гоголя есть современная наша действительность, прозрачно отраженная светлым зеркалом поэзии?» – спрашивал критик и очень умело отвечал на вопрос утвердительно, доказывая, что все разговоры и крики непонимающих людей, не желающих видеть в словах Гоголя правды, считающих его карикатуристом, что все эти хулы на бытописателя вытекают из неспособности нашей замечать то, что стоит к нам слишком близко, что
Таковы в общих чертах те хулы и восторги, заметки и суждения, какими были встречены «Мертвые души». И отрицательные отзывы, и хвалебные говорят ясно об успехе, какой имело это произведение в обществе, и каждый серьезный читатель предчувствовал, как велико должно быть значение этого памятника для русской жизни.
Со времен Пушкина ни один автор не заставлял говорить о себе так много, как Гоголь, и ни один не возбуждал таких серьезных споров. И действительно, никто, кроме Гоголя, и не заслуживал их. Гоголь не только рисовал картины, которые могли нравиться или не нравиться, он типичностью своих образов наводил читателя на мысли о таких вопросах, в обсуждении которых единодушие, конечно, не могло быть достигнуто. О самой сущности русской натуры, о ее идеалах, ее грехах, ее силе и слабости нужно было говорить, когда разговор заходил о поэме Гоголя, и нельзя было надеяться, что при этом разговоре не будут задеты не только симпатии и антипатии, но настоящие страсти. Эти страсти и обнаружились, но только они не нашли себе пока еще ясного и определенного выражения в печатном слове. Впрочем, могло ли и быть иначе? Чисто внешние стеснения очень тормозили это печатное слово, и нет сомнения, что не будь их, критика, например, «Отечественных записок» могла бы формулировать свои суждения более определенно и точно. Но не в этих стеснениях надо искать главную причину той недосказанности, той неполноты в оценке «Мертвых душ», какая заметна во всех критических отзывах. Слишком общий характер этих отзывов объясняется трудностью самой задачи, которая выпала на долю судей. Литература не приучала их к критике окружающей действительности, и в деле развития нашего исторического и общественного самосознания романтическая литература 30-х и 40-х годов сделала чрезвычайно мало. Она почти не давала критику повода углубляться в те вопросы, которые и для словесности, и для ее судей должны были бы быть самыми дорогими и ценными, т. е. в вопросы не частного, а общенародного значения.
Действительно, если вспомнить, как бедна была литература николаевского царствования именно такими мыслями, типами, характерами, описаниями, драматическими положениями, в которых художник становился истолкователем целого исторического момента, переживаемого его родиной, – то недомолвки критики о творениях такого писателя, как Гоголь, – вполне понятны.
