Грешным делом, искал Малах среди дружно мерцающего скопища ту, что ему была определена. Да ведь как пшена в мешке. Одни горят ясно, чинно, не вздрогнут, другие ж так и этак себя выказывают: и синим, и красным. О чем волнуются – Богу понятно, а человеку – нет!
Спал Малах недолго. Петухи разбудили. Орали, как на пожар. Заря и впрямь разгоралась на полнеба. Малах в щелку глядел. Цветок ему на глаза попался – петров кнут.
Этот всю красоту свою, всю синеву для солнца бережет, на ночь сворачивается. Глядел Малах, как медленно, недоверчиво разжимал петров кнут лепестки-ресницы, но солнце взошло, и все свои синющие глаза так и вытаращил.
– Живу, – сказал себе Малах, виновато улыбаясь в сторону сгоревших банек.
И так захотелось жить! Не лучше, не хуже – по-прежнему. Таскать, носить, пахать, косить…
– О господи! – Аж в груди всхлипнуло.
Хотел молитву прочитать – побоялся. Что, если… жизнью-то правит другой? Недаром ведь угодников Господь любит к себе призывать!.. Вдвойне страшно стало… От Господа Малах отступить не смел, а о даровании жизни просить не смел еще более того.
Прошло с полнедели.
И тут в огород заявились Настена и Емеля.
– Папаня! – басом гаркнул Емеля.
– Какой я тебе папаня? – откликнулся Малах.
Емеля и Настена бухнулись вдруг на колени.
– Прости! – взрычал Емеля, мотая лохматой, как у быка, головищей.
– Это что же? – спросил Малах, приоткрывая дверь баньки.
– Согрешили мы! – пискнула, и очень даже весело, Настена.
– Благословил бы ты нас! – сказал Емеля.
– Да я тебя, сукин сын! – заорал Малах, но тотчас и смолк.
– Это я виновата! – храбро пискнула Настена. – Помереть, греха не изведав, боялась.
– Сначала к попу ходят, а потом уж и грешат! – сказал Малах и чуть было не рассмеялся.
– Попы-то все… того, – помолчав, откликнулся Емеля.
– Ладно! – сказал Малах. – Благословлю вас! Встаньте.
Настена и Емеля поднялись.
«А парочка неплохая, – подумал Малах. – Да и работник неплох! Молодец Настена!»
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь! – сказал Малах. – Будьте, детки, счастливы. Об одном прошу: поберегитесь. Недельку-другую еще посидеть по избам надо… А теперь, Настена, слушай. Еда у меня кончилась. Принеси и поставь в огороде еды и горшок щей не забудь. Без щей кишка кишке песни поет. И еще поставьте глины, в катухе припасена, да лохань воды. В печи хоть щели замажу… А там как Бог даст. Ступайте, детки, с Богом! Коли мор минет, обвенчайтесь, чтоб честь по чести.
– Кланяйся! – шепнула Настена Емеле.
Тот согнулся, бубня, как в бочку:
– Благодарствуем, папаня!
– Папаня и есть, – согласился Малах и покрутил головой. – Вон как все у жизни. Потому-то и зовется не так и не этак, а зовется – жизнь.
К царевнам и к царице все еще приходили от царя письма с жалобами на дорожную великую непролазь, а сами-то дороги уже пообсохли, и Дворцовый полк бодро и весело шел к Смоленску.
Уже намечены были последние два стана и само место под городом, откуда Алексей Михайлович будет смотреть на подвиги своего войска. И тут – гонец. На реке Колодне Передовой полк Никиты Ивановича Одоевского сшибся с поляками: сеча идет жестокая, кому Бог победу даст – неведомо.
Государь по случаю теплой и приветливой погоды ехал в открытой карете – гонца слышали многие. Тотчас бояре из ближних окружили царя, наперебой советуя, что ему надобно предпринять.
– Дойдешь, великий государь, до стана и залегай всем полком в оборону, – предложил легкий на слово и на решение Илья Данилович Милославский, второй воевода Дворцового полка.
– Не разумнее ли отойти на прежний стан? – вопросил царя и самого себя Борис Иванович Морозов. – Может статься, что и разумнее. От прежнего стана мы всего-то верст с десять прошли.
– Меня, старика, послушайте! – Никита Иванович Романов даже шапку снял от волнения, а может, для того и снял, чтоб сединами озадачить зеленую молодость. – Государю на войне не место. Мало ли что на войне бывает. Какой-нибудь заблудший полк выскочит хоть сейчас вот из кустов, и будем мы все в плену. Отступить надо назад, в Вязьму. Если король пожалует под Смоленск, то нас ему непросто будет достать, русские грязи всегда на стороне русских!
Тут Алексей Михайлович и встал в своем возке. Гневно встал, но со словом скорым замешкался. Постоял, помолчал, сел, а уж потом только молвил:
– День нынче пригожий. Бог нас в такой день не оставит. Спасибо вам, добрые мои бояре, за разумные советы. Знаю, печетесь вы о своем государе пуще, чем о себе. А все ж давайте поступим по первому сказанному здесь слову. Илья Данилович до стану, говорил, надо дойти. Вертаться, сами знаете, не к добру. Уж не будем, пожалуй, вертаться-то?
– Верно! – раздались голоса. – Вертаться нехорошо.
– Еще как нехорошо-то!
– Вот и поехали помаленьку вперед! – обрадовался государь согласию в боярах.
Полк тронулся в путь, а возле царя уже объявились Ботвиньев и Перфильев. Было им тотчас сказано: Ботвиньеву ехать в конец полка, торопить отставших, а Перфильеву – в голову, к Артамону Матвееву. Пусть Артамон со своим стрелецким приказом наиспешно идет на реку Колодню и узнает у самого князя Одоевского, нужна ли ему какая помощь.
