– К прибыли, великий государь! – тоже смеясь, говорила мамка, унося царевича в другую комнату.
– Как я соскучился по тебе! – Краснея, как мальчик, государь взял Марию Ильиничну за руку.
Мария Ильинична затрепетала, но тотчас отобрала руку.
– Пятница сегодня! – жалобно сказала, просительно.
– Пятница! – ахнул государь, ужасно опечалившись. – Постный день, Господи!
– Уж как-нибудь потерпим, – сказала царица.
– Да уж потерпим, – согласился, но тотчас и разобиделся на весь белый свет. – Чертовы чеботы! Кто шил, тот пусть и носит!
Прибежал Ртищев, помог царю снять сапоги. Тот остался бос, стоя посреди комнаты, всем в укор.
Кинулись искать иную обувь, принесли, усадили, обули. И тут как раз явилась мамка с Алексеем Алексеевичем. Пеленки были душисты, царевич довольно улыбался отцу, и царь тоже просиял.
– Ах ты, милый! Ах ты, государюшко мой! Чай, забыл своего отца родного. Ничего! Теперь мы вместе за дело возьмемся. Вместе сподручней.
Покачивая сына и никак не наглядясь на ясное глазастенькое смышленое личико, говорил то, что передумалось долгими одинокими ночами, и то, что теперь скакнуло на ум:
– Я тебе, сынок, иную Россию преподнесу. Знаешь, как отца твоего за глаза дразнят? Тишайший. А я хоть и тихо, но многих, многих других дальше буду. То прозвище нам на руку. Королю вон как всыпали, вон сколько городов нам поклонилось, а всё – Тишайший!
И засмеялся.
И сын засмеялся. Да так явственно.
У патриарха Никона в тот поздний, ночной уже час был на приеме по нижайшей просьбе нежинский полковник Василий Золоторенко, собиравшийся поутру идти с казачьим своим отрядом на помощь брату Ивану под Новый Быхов.
Золоторенко и еще три казака ждали выхода Никона, стоя на коленях. Не меньше часа ждали.
Никон вышел к ним в простой монашеской рясе, с железными веригами на плечах, но с патриаршим, в драгоценных каменьях, посохом. Лицо строгое, глаза внимательные, благосклонные.
– Простите, что не сразу вышел. Стоял на молитве, обещанной Богу.
– Благослови, святейший! – Казаки пали ниц.
– Негоже запорожцам в ногах лежать, – укорил их Никон. – Ни перед каким саном негоже. Я знаю – вы на войне аки львы. Будьте и пред очами начальствующих оными львами, ибо подвиги ваши во славу православной церкви уравнивают вас с самыми знатными людьми царства.
Никон подождал, пока казаки поднимутся, и каждого допустил к руке. Ожидая челобитья, построжал лицом.
– Велика любовь к тебе, святейший, в Войске Запорожском, – сказал Василий Золоторенко. – Украина радуется, что ты ей во всяком деле заступник и светоч… Дело у нас к тебе, прости, невеликое, но и не исполнить его мы не смеем, ибо тогда падет на нас гнев всего войска и его мудрого гетмана Хмельницкого. Прими же скромный дар от простого сердца простых казаков.
Стоявшие за спиною нежинского полковника казаки пошли в угол комнаты и из рогожного куля достали что-то очень тяжелое, златосветящее. Несли вдвоем. Это была книга «Псалтырь» в окладе из золотых пластин с очень большими сапфирами и аметистами.
Казаки бережно положили книгу на стол и, поклонясь патриарху, ушли за спину Золоторенко. Тут выступил вперед третий казак с простой суконной шапчонкой в руках.
– Вот тебе, святейший патриарх и великий государь, на забаву. Не погнушайся, все это наказаковано с чистой душой, за каждый камешек казачьей кровью плачено.
Положил шапку рядом с книгой, и та шапка была полнехонька дорогих камешков.
Тут сам Золоторенко сделал еще один шаг вперед и поднес деревянный узкий футляр.
– От нас, Золоторенок, святейший патриарх. Пусть каждое твое слово светит православному миру, как рождественская звезда.
Открыл футляр и достал из него перо, унизанное алмазами.
У Никона от столь богатых даров дыхание перехватило.
«Ай да казаки! Ай да рубаки неотесанные!»
Сказал проникновенно:
– Я таких даров не заслужил, но церковь наша, всячески нами украшаемая, ваш дар принимает для великих нужд своих.
Кликнул келейника, стал угощать казаков заморским сладким вином и каждому пожаловал шубу: Василию и Ивану Золоторенкам собольи, троим казакам волчью, лисью, беличью.
На следующий день государь, беседуя со своим наитайнейшим советчиком и собинным другом, первым делом помянул гетмана Хмельницкого. Помянул недобрым словом:
– Старый лис до того исхитрился, что когда-нибудь своей хитростью сам себя на цепь посадит!
Никон осторожно глянул царю в лицо – лицо пылало гневом.
– Мы бы в этом году войну кончили, когда б не безделье гетмана. Да и Бутурлин, дурак, мало, видно, понукал себяумца.
Никон перекрестился:
– Упокой душу раба Божьего!
– Кого?! – изумился государь.
– Андрея. Андрея Васильевича.
– Бутурлин помер?! – И вдруг ревниво, капризно поглядел на Никона: патриарх-то раньше государя вести получает.
Никон понял этот взгляд.
– Монахи приехали поутру. Афонские. Они и привезли весть и еще сказывают, что весь православный Восток ждет ныне твоего пришествия. Спят и видят, чтобы восстать на турецкого басурмана и соединить воедино церкви и народы во славу Иисуса Христа.
– Вот и скажи им, что русский царь вчера бы еще стоял ногою на теплом море, кабы не гетман.
