– Нельзя, – согласилась Марковна, угасая лицом, но тотчас и просияв. – Жив, и слава богу!
Подошли к Земляному городу. Толпа зевак набежала.
– Марковна, а что с теми, кто на сушилах был?
– Уж три дня, как дома! Неделю подержали в тюрьме, потом всех привели в церкву и отлучили.
– Протопоп! Аввакум! Помолись за нас! – крикнули из толпы. – Благослови!
– Благословил бы, да осенить вас нечем, нечем креста изобразить!
– Ты сам крест! – крикнули.
Какая-то баба, оттолкнув стрельцов, бросилась к протопопу, обняла ему ноги и тотчас забилась в падучей. Стрельцы грозно замахали бердышами.
– Зашибем!
– Марковна! – крикнул Аввакум. – Ты домой ступай. И не смей у ворот стоять. Отпустят – сам приду… Ваня! Отведи матушку домой. Хозяином будь.
Марковна с Ванюшей отстали.
На Патриаршем дворе допрос вел и увещевал патриарший архидиакон. Аввакум сказал ему:
– У Казанской церкви глава была золотая – Неронов. Ныне нет главы, а те, что есть, – ржавь.
– Почему ты, протопоп, не подчиняешься патриаршему указу о троеперстии? – спросил архидиакон.
– Потому что Богу молюсь, а не свиньям. Свиньи – кто разоряет благочестие.
– Кто же это? Назови!
Аввакум понял – над пропастью встал. Не захотелось в пропасть. Отступил.
– Свиньи те, кто подали на Неронова челобитье патриарху.
Архидиакон перевел дух. И Аввакум тоже. Глянули друг другу в глаза и – в сторону.
– Данилу, с кем ты челобитье яростное царю подал, в Астрахань отправили, – сказал архидиакон. – Расстригли и отправили. Твой Семен Бебехов на цепи сидит.
– А что с Логином?
– Расстригут. Не сегодня, так завтра.
– И меня?
– Так то – Неронов, у тебя голова золотая, ты-то не золотой.
– Не золотой, – согласился Аввакум. – Значит, расстригут?
– Расстригут, коли упрям будешь.
– Не твое то дело, балда! То дело – Божие! Не ты – мне суд! Одному я суду подвластен – Божьему!
– Ну, попала вожжа под хвост! – засмеялся архидиакон и крикнул стрельцам: – Отведите его в монастырь! Посидит – умней станет.
Алексею Михайловичу приснился дикий сон. Будто вся земля его пухнет, оборачиваясь горячим – не дотронешься! – нарывом. И не на каком-либо месте, а сразу на всем теле, на всей той земле, что его Мономаховой шапкой накрыта. Впрочем, городов не видать, да и ничего нет – вся земля словно бы жаба или рыба… И наконец рассмотрел – корова!
Алексей Михайлович уж и рассердился было – как это? Его Россия – корова. Экое невежество и кощунство! Уж хотел было приказать, чтоб схватили, пытали, но вовремя язык прикусил. Кого хватать, кого пытать?
А нарыв все прет да прет. Коровы и той не стало. Один нарыв.
«Отче! Никон!» – завопил Алексей Михайлович.
Глядь, Никонова голова – это и есть головка нарыва.
«Да что же вы все стоите, смотрите?!» – Алексей Михайлович треснул правой, треснул левой.
А руки – в пустоту.
И встал перед ним – мужик. Серьезный мужик.
«Чего? – говорит. – Прорвать, и все».
Алексей Михайлович смутился и бочком-бочком – в сторону.
Мужик хмыкнул да и ткнул в нарыв вилами.
И такая тут струя ударила в небо, такая вонючая жижа, что при всем честном народе произошла невероятная порча. Небу порча.
От страха Алексей Михайлович открыл глаза, а на него с испугом Мария Ильинична смотрит.
– Ты чего? – спросил.
– Я ничего. Зубами ты скрипел. Может, глисты?
– Нет, – сказал Алексей Михайлович, отирая холодный пот со лба. – Сон.
– Так если дурной сон, значит, к хорошему.
Он кивнул, но не поверил.
– Вставать не пора?
– Полночь.
Алексей Михайлович лег, вздохнул.
– А я бы его узнал.
– Кого?
– Мужика… Мужик приснился с вилами.
– Горюешь, вот и снится страшное, – сказала царица.
– О чем это я горюю?
– О расстригах. Завтра Логина расстригать будут, потом Аввакума. Разве не жалко?
– Чего жалеть ослушников? Сегодня одного пожалеешь – завтра их будет сто. Ослушник, как дурное семя, родит быстро и помногу.
– Будет тебе! – сказала царица, поворачиваясь на бок.
Царь вздохнул – ему и впрямь было не по себе.
Логина расстригли в обедню. Расстригал сам Никон в присутствии царя. Поутру приходил к Алексею Михайловичу и просил быть на расстрижении, ибо с Логина все и началось.
Одно только присутствие государя было одобрением патриаршего суда над непокорным протопопом Логином и над всеми другими протопопами и попами, усомнившимися в истинности слова и дела Никона.
Государыня царица Мария Ильинична, царицына сестра Анна Ильинична, Анна Михайловна Вельяминова и Федосья Прокопьевна Морозова на той обедне стояли за запоною.
Когда волосы обрезали, терпел Логин, а вот когда Никоновы слуги содрали с него однорядку и кафтан, грубо, с толчками, – взъярился. Отпихнул всех от себя.
– Подите прочь! – И к алтарю.
Через порог Никону, в морду его толстую плюнул.
– До нитки ободрать хочешь? Не успел на патриарший стул сесть, уже хапаешь, что только под руку ни попало! Да будь же ты проклят! Подавись!
Содрал с себя рубаху да и кинул в Никона. Тот шарахнулся в сторону, и упала рубаха Логинова на алтарь, дискос покрыла.
– Господи! Господи! – воскликнула Мария Ильинична.
