Со времен нашей прошлой встречи лет десять назад он, по-моему, ничуть не изменился. Такой же подтянутый, энергичный, крепкий – только гораздо бледнее, чем раньше. Кабинетная работа, увы, не способствует хорошему цвету лица. Я и сам, как часто ругается супруга, похож на привидение с мотором.
– День добрый!
– Здравствуйте!
Мы протокольно обнялись и пожали друг другу руки. Ритуал давно определен: одно объятие-рукопожатие вначале, другое в финале. А между ними – полчаса в глубоких креслах, разделенных низким столиком с минералкой, двумя стаканами и двумя флажками.
– Я очень рад… – Волин заглянул в блокнот, который лежал у него на ручке кресла, – …что всемирная борьба прогрессивных сил против терроризма и экстремизма отвечает Уставу ООН и последним резолюциям Совета Безопасности…
– В свою очередь… – ответил я, скосив глаз на шпаргалку, лежащую у меня на колене, – …мне приятно осознавать, что такая великая мировая держава, как Россия, в столь трудном вопросе поддерживает все инициативы Совета Безопасности ООН…
Разговор наш был даже не обязательной дипломатической жвачкой, вроде той, что я выдавал на вчерашней конференции в библиотеке. Это было абсолютно пустое сотрясение воздуха. Ноль. Меньше ноля. Важны были не слова, а нюансы. Интонация. Ширина улыбки. Глубина кивка. Сила рукопожатия. Я пытался прочесть на лице российского президента ответ или хоть намек на ответ на главный для себя вопрос, ради которого я приехал: последует ли вето России, когда моя кандидатура будет внесена на Совбез? Да или нет? Чет или нечет? Орел или решка?
– …и в замечательном деле сохранения мира в так называемых «горячих точках» мы решительно присоединяем свои усилия к…
– …и благодарны политическому руководству Российской Федерации, которое сдерживает эскалацию региональных…
На быструю победу я себя не настраивал. Я успел изучить биографию Волина и знал, что до прихода в политику тот служил в Первом Главном Управлении КГБ СССР, то есть во внешней разведке. Отбор туда был жесткий. Лицо без особых примет считалось лишь самым первым и самым мелким вступительным взносом в эту организацию. Далее всех кандидатов в штирлицы учили доводить
– …потому что в наше непростое время…
– …когда мир перестал быть многополярным…
Я считал себя неплохим физиономистом, но Волин ускользал от меня, словно угорь. Словно обмылок в банном тазике. На секунду мне даже померещилось, что за этим скрывается какое-то важное
– …был признателен за…
– …завтра мы непременно…
Вот и все. Первый тайм прошел всухую. Я так ничего и не понял. Может, это «ничего» означает скрытое «против»? Нет, малейший негатив я бы почувствовал, на такое у меня нюх. Странно. Завтра второй и последний мой шанс – три часа в Большом театре. Если он и в неофициальной обстановке будет таким же никаким, то я приезжал зря.
Президент Волин и я поднялись со своих кресел одновременно. Сидевшие в отдалении мой и его охранники тоже встали и переместились к нам. Я обратил внимание, что президентский бодигард ниже моего на целую голову и менее широк в плечах. А я-то воображал, что в охрану первых лиц традиционно нанимают только шкафов-амбалов – чтобы те, если уж выхода не будет, загородили клиента собой. Наверное, волинский телохранитель берет чем-то другим – ловкостью, меткостью или быстротой. Хотя лично мне и на габаритного Сердюка грех жаловаться. Когда надо, он летает, как птичка.
На прощание Волин опять приобнял меня, пожал мне руку и…
Что за шутки? К ладони моей, у самого указательного пальца, тут же приклеилась какая-то мелочь, вроде мягкой круглой карамельки. Машинально я едва не смахнул на пол этот ненужный мусор, однако у меня хватило ума перед тем глянуть в лицо Волина.
Оно было по-прежнему благожелательным и бесстрастным. Но что-то быстрое, живое и отчаянное, на миг пробежало по этому лицу – впервые за всю сегодняшнюю встречу. И я как можно незаметнее соскреб липкую чепушинку себе в боковой карман.
Всю дорогу, пока мы с охраной следовали обратно по кремлевским коридорам, меня разбирало мучительное любопытство. Однако выудить находку из кармана я, осторожности ради, решился только в машине – и то лишь после того, как выехали из Спасских ворот.
Это была совсем не карамель. Это был шарик из жевательной резинки. И внутри у него оказалась какая-то свернутая бумажка.
