Никто, кроме президента полностью

– Есть у других слоев нашей пирамиды механизмы проверки того, что творится в пентхаусе? Формально – да, в реальности – нет. – Козицкий несколько раз перечеркнул каждую из стрелок. – Чем лучше отработан ритуал власти, тем меньше возможностей проверить снизу, как там на самом деле. Где находится четкая грань между самоизоляцией и изоляцией? Нигде. Как отличить охрану от конвоя? Никак. Если, допустим, телохранитель генсека ООН вдруг захочет тихой сапой взять всю ооновскую власть в свои руки… да не хмурьтесь вы сразу, пан Сердюк, бога ради, я же не про вас и себя, это сугубо абстрактный пример… так вот: в этом абстрактном – подчеркиваю! – случае ни Генассамблея, ни Совет Безопасности могут ни о чем не догадаться. Все работает? Работает. Бумажки подписываются? В срок. Мероприятия проводятся? По полной программе… Я вам выдам, Максим, страшный секрет: всю первую неделю после аварии, когда Гектор Ангелопулос еще не вышел из комы, а я не был приведен к присяге в качестве и. о., Организацией Объединенных Наций вообще никто не руководил. Кто-то что-то заметил? Ни черта подобного! Туркам, скажем, клерк из протокольного отдела забыл направить официальный релиз – так они еще полтора месяца были уверены, что Гектор жив-здоров и исполняет свои обязанности… С чего вы решили, будто кто-нибудь в российской пирамиде, пусть хоть этажом ниже, что-нибудь заподозрит? Президент Волин стал меньше выходить к прессе и на публику? Значит, публика и пресса иного не заслужили.

Козицкий отступил самую малость вниз от вершины треугольника и нарисовал жирную-прежирную точку. И все, что еще ниже, отгородил пунктирной линией и заштриховал.

– Глядите сюда, – сказал он. – Угрожая первому лицу, шантажист сам себя назначает в посредники и замыкает на себе все каналы связи. Общество видит только то, что ему спускают сверху: то есть парадные портреты и чуть-чуть официальной хроники. При этом, заметьте, тайный узурпатор, в отличие от явного фаворита, ничем не рискует. Фаворит тешит свое мелкое тщеславие, зато и уязвим. И не только оттого, что барская любовь не вечна, но и, главным образом, потому, что он на виду. Рано или поздно общество за что-нибудь да обозлится. На всякого Распутина найдется свой Юсупов с отравленным пирожным. А скромному собаководу чего опасаться? Чумки, линьки или неудачной вязки. Ничего другого. Тут, Максим, имеет место интересный парадокс. Вторым или третьим лицам государства, у которых и власть, и ресурсы, на самом деле труднее устроить тайный переворот, чем собаководу всего с несколькими подручными… Говорите, вы уже слышали раньше про этого Фокина?

– Ну да, – кивнул я. – Он до собак служил в спецназе.

– Значит, ему было еще проще. Мирная профессия в настоящем, спецподготовка в прошлом. Сочетание – удачней не выдумаешь.

Козицкий изобразил на заштрихованной части треугольника еще несколько стрелок, расположив их попарно остриями друг к другу.

– Бдительность, – продолжал он, – обычно проявляется по горизонтали. Большие игроки сами страхуют друг друга: армия ревниво следит за полицией, администрация за Госдумой, федеральные СМИ за медиа-баронами… А маленькие люди ускользают, просачиваясь сквозь крупное сито. Камердинеров, слесарей, полотеров нет ни на одной схеме. Почему, думаете, Хрущев первым делом расстрелял Берию? Потому что оба были игроками одной лиги. Хотя в последние годы Сталина, когда вождь почти перестал выезжать с ближней дачи, Лаврентий Палыч, при всем его желании, никак не мог быть узурпатором – чересчур на виду. Зато власть могли по-тихому взять секретаришка Поскребышев с уборщицей Петровой и начальником охраны Власиком. И советский народ так ничего бы и не заметил…

– Вечно вы, Василь Палыч, к охране зря придираетесь, – сказал Сердюк. Он сидел набычась, все еще переживая абстрактный пример номер один. – На черта мне сдалась бы эта власть? Макс, ты меня с сопливых времен знаешь, ну хоть ты скажи: я лез хотя бы в парторги нашего курса или даже нашей группы?

– Нет, конечно, не лез, – встал я грудью на защиту его репутации. – Ты такими глупостями не занимался. Вот горилочки хватануть под сало или там вместо лекций пройтись по девочкам…

– Эх, хорошие были годики! – сразу повеселел мой приятель. Все его обиды выветрились в секунду. – Помните, Василь Палыч, самый конец застоя? Сало у нас на базаре в Донецке – три карбованца за кэгэ! Горилка по ноль пять – четыре двенадцать! Бабу снять – всего де… Кстати! – Сердюк довольно потер ладони. – Забыл рассказать. Я, Василь Палыч, безопасное прикрытие нам устроил. На всякий случай – вдруг тот собачник Фокин насчет нас чего заподозрит? Противника нельзя недооценивать, сами знаете.

– Какое прикрытие? – встревожился Козицкий. – Ваши сюрпризы меня однажды доконают.