Олег, тяжело дыша, начал заправлять рубаху в брюки.
— Меня уже давно спрашивают, откуда такой дом, откуда такая машина. Хочешь знать откуда?
— Нет, — пожал плечами Хан, — я не прокурор.
Олег как-то сразу остыл. В соседней комнате в закрытую дверь барабанила Полина. Она громко кричала:
— Выпусти, изверг. Я на тебя начальству пожалуюсь, как ты над сыном измываешься. Открой, садист. Немедленно, выпусти.
Олег достал из кармана ключ, и пошел выпускать Полину. Она ввалилась в комнату, где только что происходила баталия и тут же бросилась к Сашку, стала разглядывать его раны и причитать. Олег смотрел некоторое время на жену, суетящуюся около сына, потом сплюнул на пол и сказал:
— Все, хватит. Достали вы меня все.
С грохотом отодвинул дверь шкафа-купе, вытащил объемистый черный чемодан и стал бросать туда свои вещи, которые попадались ему под руку.
Полина причитала над сыном, заклеивала ему порезы и ссадины пластырем, изредка подливая масла в огонь, своими комментариями:
— Давай, собирайся, а я к твоему начальству пойду и расскажу. Все расскажу. О чем молчала столько лет — тоже. И про Бореньку… Все узнают, что ты за человек… преступник…
— Беги отсюда. — сказал Олег Хану. — Если эта дура с ума спятила, и собирается все рассказать, то тебе надо срочно уезжать из этой страны. А я уже побежал. Из страны мне никуда, а из этой психушки, в самый раз, пора делать ноги.
Он схватил не закрытый чемодан в охапку и скверно ругаясь, вышел на улицу. Возле дома собралось несколько человек зевак — соседей и случайных прохожих. Они расступились, пропуская Олега к машине. Тот бросил чемодан с торчащими из-под закрытой крышки вещами в багажник белой «Тойоты»[1].
Хан пошёл за ним и догнал его, когда тот уже сидел за рулем и вставлял ключ в замок зажигания.
— Стой, объясни, что такое «все»? Что она мне может рассказать?
Олег провернул ключ в замке зажигания, мотор забубнил, приглушая голос.
— На все плевать… беги отсюда… — сказал и захлопнул дверцу.
Машина с визгом рванула с места, окатив собравшихся облаком пыли. Хан вернуться в дом к всхлипывающему Сашке и причитающей над ним Полине.
— Иди спать, мне надо поговорить с матерью, — сказал он Сашку.
Тот послушно встал, но Полина обеими руками ухватила сына за рукав.
— Ты не можешь здесь распоряжаться! — закричала она, обратив к Хану пылающее яростью лицо. — Ты тут не хозяин. Ты тут никто! Убирайся отсюда! Не мешай нам жить.
Сашок оттолкнул мать, и с криком «Надоела! Достала!» бросился по лестнице вверх в свою комнату. От толчка Полина качнулась. Схватившись за перила рукой, она неловко осела на ступени.
— Вот, что ты наделал, урод разрисованный! Что смотришь своими ядовитыми глазищами? Не боюсь я тебя! Сатана! — злобно зашипела она, брызгая слюной.
Хан не понимал причину бешенства. Он не был виноват в том, что сейчас произошло между ней и Олегом, и не имел отношения к незаконным делишкам Сашка, за которые тот получил взбучку от отца.
— Мать, ты в своем уме? — спросил он, тряхнув её за плечи.
— Мать? Какая я тебе мать? — взвизгнула Полина, вырываясь, и вдруг сникла, обхватила голову руками и закачалась взад-вперед, тихо поскуливая.
Потом подняла голову, зловещая улыбка появилась на ее лице.
— Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, всех вас. Душа изболелась. Зло в тебе страшное. Убила бы. Только об этом надо было раньше думать, когда ты был маленький. А теперь попробуй тебя убей…
— Хватит, — оборвал он ее. — Просто, рассказывай все, что ты знаешь, но до сих пор скрывала!
— Я все расскажу. Всем порасскажу, в телевидение напишу. Про то, как муж мой продал сына. Про то, как мужа моего треклятого направили в командировку в китайскую милицию, а я, дура, взяла турпутевку и поехала с ним и сына Бориску с собой взяла. Ох, я дура-дура! Сама своими руками. А Боренька-то так радовался, что с мамой и с папой поедет на поезде…
Полина посмотрела в зашторенное окно, за которым была темнота, словно пыталась разглядеть в ночи свое прошлое.
— Когда Борис родился, все удивлялись — какой красивый мальчик. Вот и сглазил кто-то…
— Какой Борис? — перебил ее Хан, — Ты о ком говоришь?
Глаза Полины уперлись в переносицу Хана, она привстала и подняла руку, будто хотела дать ему подзатыльник.
— Слышишь, о чем я тебе толкую, тупая твоя башка! Пропал мой мальчик по ту сторону границы. Пропал Боренька, и его не нашли. В озере искали, в лесу искали, в горах искали. Ихний милиционер пришел и говорит — утоп. Тогда Олег привел тебя. Надо, говорит, японского малыша увезти в Россию.
Ноги Хана неожиданно отяжелели, будто он пробежал тридцать километров. Хан присел на корточки.
— Какого говоришь? Японского? — переспросил он.
— Олег стал перекрашивать тебе волосы в рыжий цвет, — продолжала, не слушая его, Полина, — У Бориса волосы рыжие были. Не знаю, куда пограничники смотрели, тебя с Борисом никак нельзя было спутать ни по внешности, ни по возрасту. Ведь ему было 5, а тебе — 3 года.
— Рыжий? — он бездумно повторил за Полиной слово, случайно зацепившееся за сознание.
— Рыжий, как солнышко, — обрадовано подтвердила Полина, — Сейчас покажу его фотографии.
