Краски, брошенные в меня, не впитывались в мой холст и не оставляли следа. Краски смывались обычной водой. Вот поэтому эту историю так тяжело помнить. Тяжело смотреться в зеркало и видеть все, из чего ты сделана, и все, что ты не смогла впитать.
Но я открыта к переменам. Готова оказаться там, где смогу разом охватить все цвета, которые так люблю, понять, что они такое, и научиться у них.
Я открыта новому.
Я терпеливо ждала в очереди к стойке «Старбакс». Ждала, пока она заметит меня. Ждала, чтобы мы встретились взглядами и по-настоящему увидели друг друга. Я шагнула вплотную к стойке, и она моргнула, вытирая руки о свой передник.
– У тебя волосы теперь короче, – выпалила я. – И краснее. Скорее как томат, смешанный с вишней.
Эйприл хмыкнула.
– Значит, ты наконец-то вспомнила? Спустя столько времени, блин…
Я улыбнулась.
– Мне горячий шоколад.
Она кивнула и бросила через плечо:
– У меня перерыв!
Я должна была найти Эйприл. Поскольку верила, что она – более, чем кто-либо другой – будет честна со мной. Мы сели на скамью, имитирующую автобусное сиденье, и молча пили напитки.
– У меня всего пятнадцать минут, так что давай быстро.
– Сколько раз у меня было
– Дважды, – призналась она. – Но этот раз был самым долгим.
Я покачала головой.
– Странно, что ты мне подыгрывала.
– Можно подумать, у меня был выбор… Твоя мама упросила меня. Сказала, что это часть твоего «лечения» и что я должна «пожалеть» тебя. Ха! Почему это я должна жалеть тебя? Как будто это ты, а не я, потеряла всю свою семью!
Я прикусила губу, пытаясь побороть жгучее чувство вины.
– Так почему ты это сделала?
Эйприл покачала головой, на глаза ей навернулись слезы.
– Потому что ты никогда не прекращала искать ее. Никогда.
БЗ-З-З-З-З.
– А Тьюздей? – спросила я, пытаясь заглушить жужжание. – Как она?
Упоминание имени сестры заставило Эйприл напрячься – инстинктивное движение, за которое я больше не могла ее винить. Только не после того, что им пришлось пережить.
– Лучше. Она теперь учится в школе. Ходит на терапию. Мы… обе ходим.
Мы встретились взглядами, и спокойствие этого момента согрело мне душу.
– А меня приняли в Кардозо. Осенью пойду туда учиться. И… я тоже на терапии.
Она улыбнулась – на этот раз совершенно искренне.
– Хорошо. Может быть, теперь ты останешься с нами подольше.
Закулисное пространство перед любым выступлением представляет собой безумный цирк: визжащие девушки, их суетящиеся матери, витающая в воздухе пудра, жгучие огни подсветки. Вот почему папа выглядел, как слон в стеклянном игрушечном домике, пробираясь между танцовщицами в пышных пачках и сверкающих блестками головных уборах.
– Папа?
Он заметил меня возле гримировального столика в углу и помахал рукой.
– Привет, Горошинка.
– Что ты здесь делаешь? Мама уже сидит на своем месте.
– Да, знаю, я ее сам туда проводил. Ты выглядишь… прекрасно.
Я посмотрела на свое шелковое белоснежное платье, доходящее до колен. Оно струилось и двигалось поверх моих бедер, словно вода, отливая едва заметным серебристым блеском. Ногти я накрасила в тон своей помаде и теням для век – морозно-розоватым цветом.
– Спасибо.
– Нервничаешь? Знаешь, я всегда волнуюсь перед выходом на сцену.
Если б он сжал мои руки хоть чуть-чуть сильнее, с них закапал бы пот. Я взглянула на черную дверь, ведущую на основную сцену, и вздрогнула от грома аплодисментов.
– Ну, немного… Мне выходить только через полчаса.
– Что ж, я собирался дождаться конца выступления, чтобы отдать тебе это, но потом подумал… а почему не сейчас, раз уж тебе нечем занять время?
Он достал папку в картонном переплете и протянул ее мне, словно букет цветов.
– Что это? – засмеялась я. – Еще одна раскраска?
Он пожал плечами. Я открыла папку – и обнаружила в ней стопку черно-белых ксерокопий страниц из дневника Мандей.
– Папа! – ахнула я.
