— А ты, я смотрю, эксперта нашел. В аду, конечно, сидит, меня дожидается.
— Нельзя так, Дин, о мертвых. О них или хорошо, или ничего.
— Ничего, кроме правды! Вот как в древности говорили. А то получается можно жить как паскуда, а умрешь, и живые о тебе слова плохого не скажут. Удобно.
— Лякин батя покойный, нормальный же мужик был.
— А я не о нем, я о себе. Жить надо так, чтобы родным не стыдно было после смерти правду о тебе сказать!
Грузная фигура мужчины, смутно намекавшая на успех у женщин в прошлом, да и сейчас блиставшая статью и мощью, застыла в ожидании у высокого забора, железными листами, ограничивающим территорию вокруг добротного дома.
Нурлан Хасенович Кайсаров, а это был он, вот уже сорок минут ждал Дину. Нет, она не опаздывала, просто он, в жгучем нетерпении, вышел из дома пораньше, не желая терять ни минуты драгоценного времени. От долгого всматривания в глубь, исчезающей в сгущающих сумерках, дороги, глаза заволокло пленкой, потому он признал в девушке, звонко огласившей всю округу приветствием, родную племянницу, лишь, когда она оказалась на расстоянии пяти метров.
— Все ли живы- здоровы? Как твой приемный сынок?
— Спасибо, аға. Только вы и бабушка считаете Мальчика моим сыном.
— А как же, родная, вы вдвоем, уже, семья.
— Что случилось? У Адиля, вроде, все не так плохо, если верить врачам.
— Пойдем в гараж, сама увидишь, — а по дороге, оглядываясь через плечо, сообщил, — видел на днях бабку твоей покойной подружки, говорит, на похороны спешу, зятя убили. Я ей, значит, соболезнования, то да се, а она, старуха бешеная, как вызверилась на меня, он таких слов не заслужил, мол, собаке собачья смерть. Что с людьми творится?
В гараж вошли не через огромные, тяжелые ворота, а через узкую дверцу со стороны двора. Нурлан Хасенович клюкнул заскорузлыми пальцами по тумблеру выключателя, Дина зажмурилась от яркого света мощной лампы. Когда попривыкла к свету и огляделась, ужас от увиденного парализовал голосовые связки.
Вдоль задней стены, в метре от смотровой ямы, на цементном полу в ряд лежали связанные люди. Четверо раздетых догола мужчин и женщина в нижнем белье. Невдалеке высилась горка из тряпья.
— Вот, спасибо твоему сайту, выследил этих нелюдей, заманил сюда.
— З- зачем, аға, судить их надо, а женщина при чем?
— А эта курва, — он выругался сквозь зубы, — позволила своему хахалю, вот этому, рядом валяется, над сыночком своим, восемь лет ребенку, надругаться. Ублюдки!
Женщина замычала в ответ, но разобрать было невозможно, вырваться словам наружу мешал самодельный кляп, затыкавший рот. Надо сказать, при появлении Дины, все взоры несчастных, наполненные диким ужасом, обратились к ней, они молили и пытались что- то сказать.
— Что вы собираетесь делать?
— Казнить. Пусть ответят за зло, которое деткам причинили.
Теперь замычали и мужчины, в отчаянии приподнимая головы и поворачивая их из стороны в сторону.
— Лучше сделаем так, пусть пишут признания и сдадим их в полицию.
Мычание прекратилось, внимание пленников приковалось к их захватчику, так подсудимые застывают, ожидая приговора.
— Ойпырмай, не зря я тебя позвал. Конечно, пусть пишут. Бумажки в любом деле важны. Как в том фильме, опись, протокол, все, как полагается.
Глаза обреченных засветились надеждой. Спустя время, Нурлан Кайсаров развязывал руки мужчины, лежащего с краю, усаживал его, протягивал листок, ручку и книжку для удобства — за всем этим добром Дина сходила в дом. Остальные дожидались своей очереди. Последний пленный, заполучив ручку, стал что- то строчить размашистым почерком, затем протянул лист бумаги Дине.
— Я не виноват пожалуйста разберитесь спасите мою честь, — с трудом пробираясь сквозь строй кривых, крупных букв, по слогам прочитала Дина.
В самом низу написана была фамилия, ее вслух читать Дина не стала.
— Так не пойдет, сознавайся или сдохнешь первым, — прокомментировал просьбу Нурлан.
Мужчина не сводил умоляющего взгляда с Дины, Нурлан вырвал листок из рук девушки и припечатав чистой стороной к книге- подложке, выплюнул с ненавистью.
— Пиши!
— Напишите, в чем вы обвинялись, а я с утра займусь вашим делом. Обещаю.
В это время женщина задергала связанными ногами, привлекая внимание Дины. Игнорируя недовольство дяди, Дина подошла к ней и сорвала, приклеенный ко рту, скотч.
— Девочка, я вижу, ты добрая, попроси его отпустить меня, пожалуйста, — застрекотала срывающимся голосом она, впиваясь безумным взглядом в лицо Дины, — ну, что я могла сделать, он же мужик, он здоровее меня, выгнал меня из комнаты, а сыночка я люблю, как не любить?
Дина слушала ее с отрешенным спокойствием, затем приладила скотч на губы женщины и выпрямилась.
— Что могла сделать, говоришь, — зазвенел, ударяясь о бетонные стены гаража, ее голос, — зубами горло перегрызть, руками придушить, вот что может сделать мать!
Нурлан протянул стопочку исписанных листков племяннице со словами:
— Держи у себя, завтра принесешь в милицию, а я приведу этих.
